Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Мнения

ВЕРА ЧАЙКОВСКАЯ

ПРИЗЫВЫ СИРЕН

Есть в живописи Гарри Гордона один бродячий мотив, который автор повторяет и «комментирует» в своей поэзии. Но там он дан жестче, трагичнее, напряженнее. Там видны незабытые и неизбытые детские комплексы, страхи, споры с родителями. В живописи же этот мотив обретает некие более гармонические очертания.
О чем идет речь?
Мотив этот можно определить по-разному – мир свободы и мир дома, стихия и человек, опасные приманки судьбы и (пусть обманчивое) спокойствие родного гнезда.
Попробую соотнести живописные и поэтические варианты.
В живописи, пожалуй, наиболее отчетливо этот мотив явлен в автопортретах, хотя по сути, присутствует в любом пейзаже и интерьере художника как знак его личного отношения к пространству. Четыре автопортрета представляют нам автора в двух возрастах – взрослым и ребенком (возраст тут понимается лирически условно, без дотошных паспортных уточнений). Но для наших целей еще более важно обнаружить другую пару-два автопортрета даны в интерьере и два – на улице, на природе, короче говоря, в некоем природном пространстве. Причем в обоих вариантах присутствует как взрослый, так и ребенок.
В интерьерных работах в открытое окно врывается стихия природы – ребенок наблюдает за морем, повернувшись лицом к окну – ему мир дома не интересен («Розовые уши»). Но художник любовно дает приметы этого мира – на веревке за окном сушится рыбка, на подоконнике алеет цветок.
Мир дома уютен и приспособлен для жизни.
На второй картине взрослый автопортретный персонаж сидит за освещенным абажуром столом, перед ним чистый листок бумаги, за окном вечер или даже ночь («Автопортрет с листом бумаги»). Все затихло – «минута и стихи свободно потекут». Но чтобы они «потекли», нужна внутренняя собранность и спокойствие, которые обеспечиваются гармонией стихии за окном и родного гнезда.
Схожие размышления, но в ключе разрыва и горестной неслиянности возникают в стихах автора. Тут мир «сирен», мир неподвластной человеку стихии, рока, судьбы, случайности для детского сознания очень даже привлекателен и противостоит «рутинному» миру дома:

Ни зги, ни души на бульваре,
И глиняный берег размок,
Лишь капля в макушку ударит,
Да щелкнет далекий замок.
Да вскрикнет капризно и звонко,
Буксир, подскочив на волне.
А дома все та же клеенка.
Все тот же пейзаж на стене.
(«На бульваре»)

Здесь мир вне дома – бульвар – лишен примет идилличности. Он суров и не живописен. Дан резкими и неприятными для человеческого восприятия звуками, зрительными образами и тактильными  ощущениями: берег «размыт», капля (вероятно, холодная) ударяет «в макушку», замок «щелкает». Но в нем есть некая свобода и непредсказуемость, которых начисто лишен мир  дома. Даже звуки, издаваемые речным буксиром, намекают на какую-то незнаемую волнующую жизнь, как и щелканье чужого замка. Но это так для сознания ребенка, которому многое говорит даже, по слову Блока, «пылинка дальних стран». Взрослый уже осторожнее, «большое пространство», мир стихий его не только притягивает, но и пугает. Он уже получил свою порцию «бед и обид».
В одном из стихотворений повторяется мотив взрослого «интерьерного» автопортрета с героем, пишущим стихи – лирический герой сидит «под кухонной полкой» и «грызет карандаш» – можно понять, что он «сочиняет», при этом, судя по всему, в кухонное окно видна природа – то вьюга , то гроза. Их герой «втихомолку» ругает. В последней строфе разговор выходит за рамки «дурной погоды» на просторы философского размышления о мире вне дома, – том, что за окном, с его непредсказуемостью и стихийностью. Он двойствен  и вызывает противоречивые эмоции, отсюда столь разношерстные эпитеты:

Румяный, большеротый,
Щербатый лик свободы
В заснеженном окне
Подмигивает мне.
(«Под  кухонною полкой»…)

Тут заоконный «лик свободы» – некое соответствие потаенным душевным стихиям, тем «уснувшим бурям», которые Тютчев так страшился пробудить. Вот откуда мотив «подмигивания» – «сирены» искушают, но герой старается не поддаваться.
Однако в юности эти страхи еще не мешают безумным поступкам.
В стихах возникает мотив ухода из гнезда, какого-то резкого разрыва, возможно, памятного по детскому побегу из дома (кто ни мечтал убежать!). Юный герой ночью прокрадывается к своему дому, где «мама валерьянку пьет, нашарив в темноте». Он ощущает свою бесконечную вину, голова у него «повинная» – но дома все спокойно. Там «спят давным-давно». В стихах слышится резкий диссонирующий аккорд – тишина и покой дома контрастируют с бесприютностью героя, оказавшегося в холодном и безразличном ночном пространстве. Его внутреннее состояние соотносимо с ночным гудком, взрывающим тишину («Гудок»).
Еще более тяжелый опыт отрыва от дома в стихотворении, где пьяный герой, теперь уже взрослый, «проспался на берегу». Ощущение какого-то глобального одиночества и бесприютности (лирический герой так и назван «сиротой»), скрашивается метафорой солнечных лучей, представившихся ему «горстью конфет», брошенных «солнышком». Эта метафора безошибочно направляет сознание читателя к миру дома, уюта, кухни со столом и полкой, конфет в вазочке…(« Аркадия»).
И вот в автопортретах, в отличие от поэзии с ее более пристальной и въедливой исповедальностью, лирический герой как-то явно тяготеет к дому или по крайней мере выстраивает некую стабильную пространственную среду, которая вся пронизана рефлексами дома. О двух интерьерных автопортретах я уже писала.
В автопортрете, где мальчик оказывается вне дома – в «космическом» природном пространстве – это пространство «утеплено» образами знакомой вечереющей улицы, светом в окнах дома, и, вероятно, часто наблюдаемой из окна акацией («Автопортет с акацией»). Этот «космос» не страшен, он освоен и усмирен. И розовеющее вечернее небо уютно завершает пространство картины с голубовато мерцающим силуэтом дома и вертикалью акации.
А вот и второй «экстерьерный» автопортрет – теперь уже со взрослым героем. Его хлипкая фигурка в легком коричневом пальтишке и голубых джинсах кажется совершенно затерянной в заснеженном пространстве, за которым стихии моря и неба. («Автопортрет с морем и снегом»). Такой «затерянности» нервная душа художника вынести не в силах. И с левого края холста за спиной персонажа возникает странное красное сооружение без окон, нос дырой двери и трубой, из которой валит белый дым. Рядом дерево. Что это? Котельная? Подсобка? Во всяком случае, – это какое-то человеческое пристанище. И даже это «будто бы жилище» спасает от чувства затерянности в стихийном природном пространстве.
Сходные мотивы можно встретить и в пейзажных циклах автора, посвященных Одессе и Италии. Но если в автопортретах он старается достичь гармонии внешнего и внутреннего пространства, то в этих пейзажах мне видится их поляризация, бессознательное противопоставление. Родные с детства пейзажи Одессы «одомашнены», тут стихии усмирены, мир кроток, светел и соразмерен человеку. Улочки и деревья не таят угрозы. Они словно бы «интерьерны». В Италии все прекрасно, но все дано как бы со стороны. Это «неосвоенная», «дикая», чужая стихия. Особого накала это ощущение достигает в работе «Розовая Венеция». Перед нами почти апокалиптическое видение сияющего закатным алым светом города, запечатленного издалека. Все вокруг словно объято пожаром – огненные рефлексы ложатся на море и на воду. Город невыразимо прекрасен, но и таит бесчисленные загадки и опасности. Приблизиться к нему – значит, поддаться юношеским порывам, заслушаться опасных голосов сирен и пробудить в душе «родимый хаос». Нет, нет, – лучше уж издалека!