Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Мнения

Более чем проза

Вместо послесловия

 

«ПОЗДНО. ТЕМНО. ДАЛЕКО»... Позвольте не поверить. Лирическая изнанка самых разных произведений более-менее однообразна — что с того? Донные струи темны и холодны — и тьма, тьма искусников купать нас в оных.

 

Отъезжающим — Синай,

остающимся — Голгофа

(Б.Чичибабин)

Полупридушенную жизнь влачат русские по­эты, русские художники — персонажи этого романа. Погружаясь в глубины сознания им приходится повторять слова, вынесенные в заголовок. Но на верхних палубах солнце и солнечные арабески по стенам и потолкам кают. Это в трюме смрадно и оглушительно шумно, а килем лежит свинец балласта. Все это вместе плывет заданным курсом, корабль остойчив и населен. Главные роли и весь смысл — в посторонних словечках, паузах, междометиях того, из чьих уст рассказ. Таков пилотаж.

«...Они сидели на берегу. Заметно вечерело. Тень дальнего обрыва закрыла халабуду, наползла на пирс. Под пирсом вода была темно-зеленая, а дальше — молочная, белая, теплая. Розовое небо стало выпуклым, накатилось рулоном над горизонтом. Белый прогулочный кораблик плыл, освещенный, из Аркадии в порт. В иллюминаторах ослепительно полыхало солнце. Кораблик взвыл, и едва последняя нота сирены утихла, раздалось из рубки: — А — А — Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех...». Не хочется обрывать цитату — тем более, что сейчас из-за мыса в это лукоморье выскочит моторка, чумазый парень высадит на берег двух девушек. Крупную блондинку зовут Марина, она весела и победительна, а вторая, маленькая и черненькая, «в серой кофточке с красным и зеленым люрексом, в плиссированной юбке и белых носочках....» Стоп-кадр!

Как ты обидна и недаровита... «она явно стеснялась, и поглядывала исподлобья, как землеройка. Звали ее Анжела».

Главные вещи непроизносимы в означенных условиях и ненарочны. А ведь

 

Мирами правит жалость! (Б.Пастернак)

 

ведь              

 

Жаль земного поселенца!      (Е.Боратынский)

 

И ведь звали эту мышку — Анжела... И кивая для приличия на занимательного и ласкового Паустовского, на летучего и мощного Грина, на терпкого Бабеля, на колоритных Олешу и Багрицкого, не отдадим, не раздарим классикам это свежее явление в нашей жизни — прозу Гордона.

Эдик — начинающий прозаик. Нужна машинка. Нужно курево. «Вовка машинку даст, а попроси у него мелочь, с понтом на трамвай — даст талончики: «Удобно, правда?» Умник. Валя оставила на сигареты. Правильно, так сигареты ж нужны. Надо посмотреть в тех штанах, но на них спит кошка, жалко стряхивать.».

Вот вам и вся лунная ночь — отблеском на горлышке бутылки. На штанах спит кошка. Жалко ее будить.

Поумствуем еще две минуты: эта проза написа­на рукою — ну такого оператора, что режиссер только руками разведет, а сценарист возликует. Эта проза неуловимо держит вас, если вы не вполне слепы и глухи после мельканий ТВ, держит, не отпускает, не дает вам погибнуть. Эта проза «необязательных положений» заботится о душе вашей...

Где наш автор благодарно и вежливо оглядывается — то есть это мы его оглядываем — на Паустовского, ему следует благоговейно остановиться перед Иннокентием Анненским — что мы и делаем вместе с ним и вместе со всеми великими — ах, простите, что делать — поэтами XX столетия. Это он один, всех насытил ДОБРОМ И ВНИМАНИЕМ К ЖИЗНИ, узаконив некую обратную перспективу в нравственном мире, которую мы, дети столетия, почитаем правильной — она же искажена до беспредела и не то что перевернута — она перекручена и спутана. Мы пьем как ключевую воду, нет, лучше, как озерную «водушку серебряну» со всем, что живет в ней и плавает — эту целебную и живую поэзию. Невольный ученик Анненского не стряхнет спящую кошку со штанов... Такова эта школа. И вы невольно изъяты из воспитавшего вас мира «ценностей» и помещены в мир повыше рангом — в мир Пушкина, в мир Анненского.

Что Одесса — наш Париж, известно всем. И на конце уходящей далеко в море эстакады вместо мрачного «Прыгать строго воспрещается» написано: «ТЕБЕ ТУДА НАДО?».

Любовники охладели друг к другу, и автор замечает: «скоро, однако, отношения их выродились в духовные».

Небольшая новелла в ткани романа — про бандершу Мата Хари. Не «яма», а так приямок — ее доходная квартирка для утоления печалей и пополнения кошелька. Бодрый крик мадам на залежавшихся партнеров, вернее, на девочку:

Не спи, вставай кудрявая! —

 и авторское, сквозь смех: «над ними хотелось плакать».

Я бы рад бесконечно развлекать читателя этими изюминами из «сладкой сайки», но пора и честь знать. Что же такое роман Гарри Гордона? Назвав родные ему имена «южных» классиков, уроднив автора с петербуржцем Анненским, отторгнув эту прозу — более чем прозу — от булгаковщины с ее балаганными эффектами и отторгая, конечно же, от эротики как эрозии человеческого ЧУВСТВА — как мне выполнить мой скромный долг перед читателем?

Ухвачусь за оброненное БОЛЕЕ ЧЕМ ПРОЗА

Эффект известный, и конечно же, пушкинский: читаешь — и пропадает шрифт, и перестаешь замечать красоты счастливо расставленных слов, не слышишь созвучий — в конце концов не отделяешь себя от картины, что живет перед тобой, и сам ты в ней живешь — и уже никогда не забудешь этой подаренной тебе жизни, где ты поступал согласно лучшему замыслу о тебе — Замыслу Творца.

Быть может, я пристрастен: ведь я жил «в той Адесе», валялся в ракушечном песке Аркадии и Лузановки, топал «гавами» (чтоб не сказать: говнодавами) немецкого трофейного образца по улицам Дидрихсона и Пастера в строю курсачей мореходки, блаженствовал на Привозе, на рынках, в теплой стихии той речи, которую нельзя забыть:

— Семачки кым-у-у?

Пристрастен, да: я свой в кругу друзей автора, мы поем те же песни — украинские, волжские, олонецкие. Вот это, пожалуй, и есть то выгодное положение, откуда эта проза мне яснее, чем многим. Она просто не отделяется от автора – она его дневник, его дыхание, его портрет, его ЛЮБОВЬ ко всему и всем. Тем она и БОЛЬШЕ самой себя.

Отец Карла, от чьего лица ведется повествование, был другом Марка Шагала. У того многое изображено вверх тормашками — истины ради – а  мальчик, не зная стыда, писает на свинью. Устами младенца... и не только устами! Так вот, отец Карла, видя склонность сына к художеству, пытал его:

— И у тебя будет мальчик писать на свинью? — на что сын торопливо и с испугом отвечал: нет, нет, конечно. По этому поводу Карл — или автор — замечает: «Тяга к правдоподобию не дает мне покоя всю жизнь, мешает мне воспарять, порвать ниточку, нарисовать, наконец, мальчика, писающего на свинью». А мне любо, что эта ниточка не рвется — пока там и сям кто-то воспаряет, что-то будто бы порвав — и благополучно приземляется, попарив, либо шмякается там, где пришлось.

Но довольно. Поздравим друг друга с книгой, которая, надеюсь, станет открытием нового для отечественной словесности и, возможно, для самого художника.

 

 

В. Леонович