Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Мнения

 

Алла Калмыкова

 

 

 

КТО МНОГО ЧУВСТВУЕТ…

 

 

 

     В стороне от давно наезженных литературных дорог за считанные годы вырос, наполнился светом, воздухом и шумом человеческих голосов целый мир – проза Гарри Гордона.

 

Первый его роман «Поздно. Темно. Далеко», едва ли не за ночь прочитанный редактором уважаемого и толстого журнала, был отвергнут как неканонический. Но нет худа без добра: это послужило предлогом для рождения издательства «Предлог», где поправший законы жанра роман вышел отдельной книжкой. Плотину прорвало: в одноименном альманахе появились повести «Пастух своих коров» и « Комментарии к безвозвратному глаголу», небольшие рассказы. И вот – новая, вторая книга прозы Г. Гордона, куда вошли, помимо названных, и ранее не публиковавшиеся вещи.

 

Надеюсь, читатель поверит – и уверится сам: попасть в мир, где обитают гордоновские герои, – чистая радость. Там много не курортного, а настоящего, чуть старомодного моря; там – синее солнце, и долгие тени деревьев, и обвальный ливень на Овидиопольском шоссе, и засыпанная снегом деревня в лесной глухомани; там «спят, любят, ругаются, едят, пьют и курят» – то есть живут, переходя из рассказа в рассказ, из повести в повесть, люди, такие же узнаваемые и близкие, как, скажем, искандеровский дядя Сандро.

 

Лучшие из них, вроде бы бездельники и бражники, на дух не выносят не то что идеологии, а любой заданности вообще. По той же причине и автора невозможно отнести к какому-либо литературному направлению, школе – школа и компания у него свои. И он, и его герои вдохновенно, завидно свободны. Но свобода эта – не идол, во имя которого можно переступить через чью-то боль: она неизменно поверяется этическим и эстетическим чувством, правдой и красотой, она бережна к жизни и неотделима от любви.

 

Карл «пошел к воде по прохладному песку, стараясь не наступать на следы чаек» («Новая жизнь») – так ходил разве что святой Франциск. У хозяйки притона Любы беда: «случайно смыла в отлив паучка, жившего все лето под раковиной. Она села на край ванны и заплакала» («Огни притона»). Лонг, вспомнив, что с ним, пьяным, стряслось на пляже, говорит: «Я теперь морю в глаза смотреть не могу» («Благодатная муха»). «Вся легкость и любопытство, все заново обретенное доверие к жизни, новое чувство правоты, все нажитое свободным полетом в теплом весеннем воздухе споткнулось об эту равнодушную несправедливость и не имело теперь никакого значения(...) Не поставить человеку бутылку... Не сказать хороших слов...» И напрасно Парусенко убеждает Карла не «тратить свою душу на каждого» – так уж она, душа, устроена («Нолик»).

 

Эти примеры вне контекста могли бы показаться карикатурными, если бы не свидетельствовали о потаенном целомудрии героев, вполне далеких от праведности. Петр Борисович убежден: «правду говорить нельзя ни при каких обстоятельствах... Стыдно ведь»; ему на свой лад вторит деревенский абориген Савка: «про добро нечего и говорить» («Комментарии к безвозвратному глаголу»).

 

У Петра Борисовича «количество правдивости и серьезности перемещается из реальной жизни в жизнь воссозданную, то есть в творчество»; Савка же наделен ответным даром — он понимает это интеллигентское «ду-ду, ду-ду» и всякую словесную премудрость куда вернее, чем питерский физик-эрудит. «Да, воистину блаженны нищие духом... Между прочим, как вы понимаете этот постулат? – А что тут понимать, – хмыкнул Савка. – Вот я – нищий. А духом блаженствую. Вот от бражки, от черной корочки, от той же коровы...»

 

Моцарту весело слушать бродягу-скрипача; Петру Борисовичу скучно читать стихи без Савки, наедине с Серафимом Серафимовичем, разымающим музыку, как труп. Савку можно вызвать с помощью нехитрой магии – недопитой бутылки и корочки. А когда гости уедут, Савка попросит корочку у соседки – похоже, не только блаженства ради, но чтобы Борисыч скорей вернулся. Несерьезные, однако, люди...

 

С серьезными, обремененными эрудицией и идеями, тяжелей. У Серафима Серафимовича «вся жизнь прошла в погоне за свободой... необходимо было поймать ее и овладеть». Он искал ее вовне, там, где можно найти лишь эрзац, пытался вычислить иррациональное, ловил то, чем обладать нельзя: «иметь» не означает «быть». Кажется, он несчастлив. Зато вполне доволен собой флейтист Ванечка, уверенный, что «все контакты в жизни сводятся, по существу, к двум функциям – встрече и поглощению. Грибов, которых ты не нашел, просто не существует» («Раскаленный крестик»). Избегающий прямых оценок автор здесь на редкость жёсток. Причастность к искусству не превратит пожирателя жизни в человека, если он не способен жалеть, любить, отдавать.

 

Вот Колька Терлецкий («Пастух своих коров») – тот «любил все, что видел». В поисках своей свободы он оставил город, укоренился в деревне — и потерял все: невесту, родителей, сестру, а в конце концов – и смысл жизни. Один из любимых мифов шестидесятников – о спасительной «почве» – рассыпался в прах, «прежняя, приснившаяся жизнь сверкнула напоследок чужими зубами и исчезла уже навсегда, и только в полые места, не занятые свободой, затекало одиночество». Отец Симпатий в Колькином сне корит его за окамененное нечувствие, за то, что «не тем местом» трудится. Парадоксальным образом это сближает Кольку с Ванечкой: оба они не видят неба. Сильное животное Ванечка, конечно, преуспеет и победит; Колька, придавленный бревном, умирая, примет за ангела склонившуюся над ним корову. Как водится, погибает лучший.

 

Гибнет и приговоренная к неизбывному одиночеству добрая душа – «мама Люба» («Огни притона»). У нее свой кодекс чести. Она не хочет платить «натурой» участковому – тот «молодой, женился недавно – хороший мальчик», гонит от себя озабоченного подростка Аркашу, кидается спасать мальчика, которого уносит в море, и не выдает тех, кто жестоко ее избил. Неутоленный материнский инстинкт не озлобляет ее, напротив – побуждает заботиться о своих «девочках», да и притон она держит не из корысти. Люба, как привязанный к дереву лесной сторож на «страшной» картине в галерее, безысходно привязана к собственной судьбе. Подобно генеральше Тучковой на Бородинском поле, она ищет куда-то пропавшего Адама, городского сумасшедшего – единственную родную ей душу. Только с ним Люба могла оторваться от земли, заглянуть в будущее – оно, уверяет Адам, «давно уже накрыто, как праздничный стол». Но, вернувшись из деревни домой, вместо праздника Люба утыкается в давно опостылевшую пьянку – и сгребает со стола скатерть вместе с посудой, а потом ложится в постель и умирает. «Зал опустел – ушел последний зритель…» – это бедный Адам ломится среди ночи в двери психбольницы. Будущее обойдется без этих двоих.

 

Повесть «Раскаленный крестик», как мне представляется, – самое значительное из написанного Гордоном за последние годы. Она требует отдельной статьи – да только где профессиональные критики, чем таким уж важным заняты? Может, ищут национальную идею?

 

Уже знакомый нам Савка по этому поводу высказался: «Я, Херсимыч, не знаю. Вот ты меня захмелил, а я тебе молока принес. Или браги. Борисыч мне костюм подарил, а я наловил ему рыбы. Вот и вся идея. А русская она или татарская – не знаю» («Комментарии…»). Наверное, примерно так же рассуждает «никак не становящееся народом» население деревни, где летом обитают дачники, а зимой – человек пять местных.

 

Странная это деревня, вовсе не похожая на ту, о какой писали наши «деревенщики». Коренные ее жители спились, выродились, доживают последнее. Но появились новые фигуры, вокруг которых начинает понемногу «кучковаться» разрозненный дачник. Профессорский сын Митяй, то ли предприниматель, то ли бандюк, завел здесь серьезное хозяйство, за которым приглядывает работница Нинка. Митяй хочет, чтобы его сын «вырос человеком среди скотины», и сразу соглашается дать денег на часовню, поскольку «крыша нужна народу». Он требует только, чтобы вся деревня участвовала в деле.

 

Строить часовню надумал Яков Семенович Деркач, малоизвестный поэт, живший в деревне с апреля по ноябрь. Он, попробовавший «остановить разбег цивилизации хотя бы в себе», медленно думает, много сомневается и чрезвычайно ответственно относится к жизни. На редкость целомудренный, Яков Семенович страдает от всякого пафоса и фальши, но людей принимает смиренно и терпеливо, такими, каковы они есть. «Кто много чувствует, тот мало может». Его сокровенную мечту берут в свои руки другие, более активные. Освящая часовню, батюшка, «божий гаишник», попросит его, на четверть еврея и некрещеного, отойти в сторонку, и Георгий, давний друг и главный строитель, не встанет рядом. Но не случайно именно к Якову Семеновичу придут в дом три странных путника, в которых нельзя не угадать ангелов ветхозаветной Троицы.

 

«Он глянул на запад и замер. Далеко в темнеющем небе стоял легкий силуэт шатра с темной маковкой, прозрачно темнел под ним золотистый сруб. Ниже бугрился оливковый бережок, а еще ниже – отражение, протяжное и печальное. “Господи, – задохнулся Яков Семенович. – Вот она, получилась!” Сколько лет он смотрел в эту пустую сторону, и вот, стоит. Это ли не чудо… Яков Семенович медленно погреб, ликуя, не сводя с нее глаз».

 

Он мало может? Это, по отцу Симпатию, смотря каким местом трудиться. «Кто может – тому и чувствовать некогда». Вот Ксюша – она может: напролом устраивает собственную судьбу, пишет порнографический роман в расчете на коммерческий успех, и чувства, казалось бы, бьют из нее фонтаном. Но все это отдает такой нестерпимой пошлостью и фальшью, что сдержанный Яков Семенович, услышав ее победное: «Мы сделали это!.. Вау!» – тихо матерится.

 

И Георгий многое может. Он занимается судьбами политкаторжан, мотается в командировки, рыбачит, плотничает, читает стихи и «добивает коммунистическое
наследие». Правда, «удары его походили на удар футболиста по уходящему мячу – мяч получал новое ускорение и уходил слишком высоко и в сторону, на трибуны». Он – «истинный христианин», думает Яков Семенович, хотя строительство часовни для него – «так... памятник самому себе». Георгий не только много может – он много чувствует, и чувства эти неизменно высоки. Но привычная надмирность породила в нем «нравственную неточность» (Ю. Трифонов), и он не видит Ксюшиной бестактности и пошлости, не сходит со своей победительной высоты ради оскорбленного и оказавшегося лишним на общем празднике человека. Не ему, уверенному в себе главному зодчему, а заплутавшему в сумерках Якову Семеновичу открывается пространство подлинной духовной свободы. Он вновь встречает своих гостей, трех незнакомых путников, которые подтверждают: он движется в верном направлении, Дом Рыбака – совсем близко.

 

Когда по осени в опустевшей деревне умирает Славка, Яков Семенович вдвоем с соседом делает гроб. «А ты думал, Семеныч, часовню построил, и всё? – философствует Митяй. – Всё только начинается…» Вместо священника Яков Семенович говорит самые главные слова, подытоживающие жизнь человека, – не будь часовни, его зарыли бы просто так, как умершее животное. «Все совместилось. Жизнь полным полна…»

 

Вот здесь и оборвем – и пусть читатель увидит в повести то, что увидит. Скажем лишь, что Гордон написал невероятно похожий, нежный, исполненный любви портрет своего друга Яна Гольцмана, высветив в нем лучшее и вечное, не заметив случайного и временного. Как и подобает настоящей любви.

 

Художнический почерк Гарри Гордона таков, что при попытке пересказа «своими словами» живая, тонкая ткань его прозы блекнет и расползается. Это ли не мера ее органичности и подлинности? Кажется, отечественная словесность, соблазненная постмодернизмом, интеллектуализмом – и чем там еще? – успела отвыкнуть от сочетания простоты – с глубиной, легкости – с выверенностью композиции и деталей, великолепного юмора – с щемящей грустью. Писатель мастерски выстраивает диалоги, где высокая поэзия запросто соседствует с жаргонизмами, полнокровный русский – с украинским. «…Та после таких слов! Все, хлопци(…) я з вами! Погорив так погорив! Малювать буду, вирши сочинять буду, песни спивать буду!..» («Чудесное спасение»).

 

Трудно не разделить святого порыва деда Федора, готового побросать свои «вулики» и присоединиться к хлопцам. Проза Гордона, при всем скрытом драматизме совершающейся в его повестях и рассказах человеческой жизни, духоподъемна и светла.

 

Говорят, дьявол кроется в деталях. У замечательного художника и писателя Гарри Гордона за каждой из них распахивается небо.

 

 

 

Алла Калмыкова