Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Проза

НОВАЯ  ЖИЗНЬ

 – Между прочим, – жестко сказал Плющ, – кроме бара существует еще картинная галерея. А?
 Карл поднял голову, с трудом удержал фокус на оливковом твердом лице  Костика. Лицо выражало брезгливое сочувствие.
«Если уж Плющик встревает с такими замечаниями – дело плохо!»
До завязки  Константин Плющ числился в Союзе алкоголиков за номером два. Даже цифирка была вытатуирована на бугорке между большим и указательным пальцами левой руки.
Союз помещался в скверике на Греческой площади возле «Украинских вин» и насчитывал действительных членов десять человек. Алкоголики «в законе» обсуждали текущий момент, международное положение и сложные, изменчивые коллизии в современном искусстве. Если кто-нибудь из членов выбывал, по причине смерти, или психушки, или, реже, отъезда куда-нибудь навсегда, Союз пополнялся лучшими из кандидатов.
Члены Союза пользовались кредитом в окрестных винарках, и, естественно, никогда не стояли в очередях.
Возглавлял Союз Герман Антропов, импозантный мужчина лет сорока пяти с повадками европейского премьер-министра средней руки. Антропов разъезжал по области на «Москвиче», колхозы выбирал передовые и знатные, входя в кабинет председателя, неразборчиво рокотал роскошным баритоном «Педераствуйте!» и легко заключал договора на комплексное исполнение наглядной агитации.
Если возникали неожиданные заминки, и начальственные дядьки молча тупили взоры, Герман доставал из кожаного бумажника справку, из которой следовало, что «Герман Сергеевич Антропов является прямым наследником великого крепостного художника Антропова А.П., что дает ему моральное право и нравственные обязательства хранить и множить гуманные традиции подлинно народного искусства». На справке стояли две печати – художественного Фонда УССР и Отдела пропаганды при обкоме КПСС. Дядьки растроганно и уважительно кивали тяжелыми головами.
Заказы Антропов раздавал под хороший процент художникам и зарабатывал на этом так много, что скоро влез в неоплатные долги. Пришлось наскоро создавать Союз алкоголиков, где чувствовал себя Герман в безопасности.
Карл медленно встал, вышел из бара и, почти не шатаясь, поплелся по Пушкинской к Приморскому бульвару. Опасения Плюща были ему понятны: в отличие от «законных» алкоголиков Карл пил романтически и беспорядочно, а это обычно плохо кончается.
Нет, в галерею Карл не пойдет, не сразу, по крайней мере. И завязывать нельзя ни в коем случае – развязка могла стать сокрушительной.
На бульваре почти никого не было, сквозь шелест платанов лязгал железом порт, вдалеке, у Дюка, парилась горстка винегрета – туристы, наверное, из Донбасса.
На душе вдруг прояснело, как давно не бывало, даже по трезвому, Карл поднялся со скамейки и вернулся в бар.
 – Дай мне, Аркадий, пятьдесят граммов и стакан минералки.
Плющ был на месте, кофе он запивал яблочным соком.
 – Так что, Костик, пойдем в картинную галерею?
 – Не, – сказал Плющ, – не сейчас. А скажи, Карла, ты давно видел Коку?
 – Так он же в Питере.
 – Не. Он на Черноморском побережье. В тридцати километрах отсюда. Знаешь Сычавку, под Григорьевкой?
 – А что он там делает?
 – Занимается этим... сейчас,... экзис-тенциа-лизмом. Класс, правда? Я тут выручил кое- какие бабки, сдал старинный барометр на Староконном, – так что мы завтра к нему едем.
Плющ встал, взял фетровую шляпу с соседнего стула и почтительно приподнял ее.
 – Завтра в восемь у Привоза, на стоянке Коблевского автобуса. Привет.

Они пробирались по пыльной тропе сквозь шелестящее кукурузное поле, початки, склоняясь, стукали их по головам.
 – И занес же черт... – благодушно ворчал Плющ, перекладывая из руки в руку антикварный баул, – а ты, Карла, сподобился, неужели этюды будешь писать?
Плечо Карла оттягивал тяжелый этюдник с дюралевыми ножками, на левый кулак была намотана авоська с помидорами, брынзой и бутылкой водки.
И этюдник и водка предназначались для начала новой жизни: сядут они вечером у костра,  Кока разольет по пятьдесят, выпьют они за святое искусство, потом Кока снова нальет, а Карл скажет:
 – Нет, больше не хочу. Не хочу, и все.
А утром этюд напишет.
 – А ты чего так мучаешься? В бауле у тебя что?
 – Да ничего. Он сам по себе тяжелый. Головка сыра, банка меда и шерстяные носки.
 – А носки зачем? – изумился Карл.
 – Этот набор, Карла, мужчина всегда должен иметь при себе. Ну, и еще шмат сала, конечно. Растаяло, наверно, падла.
Поле кончилось, они вышли на пыльный колючий бугор, над которым простиралось, именно простиралось, иначе не скажешь, простиралось в разные стороны, веером, сиреневое море.
Метрах в трехстах от берега рыжел краешек затопленной баржи, на нем кукожилась темная фигурка. Плющ снял пропотевшую шляпу, поклонился фигурке и ринулся, подпрыгивая, по пологому спуску.
 Кока поглядывал на подплывающего  арла, – издали казалось, неодобрительно, и время от времени подергивал леску.
 – Смотри, не покарябайся, – сказал он, подавая руку, – тут так наросло...
Карл с удовлетворением уселся на раскаленную ржавчину.
 – А там кто? – кивнул на берег Кока, – Плющик? Разболтал- аки, зараза.
Они не виделись около года.
 – Что ж ты даже не показался?
 – Решил погреться после Питера. Заодно и адаптироваться.
 – К чему?
 Кока дернул и вытащил бычка средней величины.
 – Я же распределился в Ташкент.
 – Зачем?
 – Так. Подальше от нашей земли. И потом – там мощный Худфонд, и Союз художников приличный. Столица все-таки.
 Кока впервые внимательно посмотрел на Карла.
 – А  Костик тебя спасать привез?
 – Вряд ли. Хотя...
 – Ну- ну. Тогда бери вот этот самолов. Крючок, правда, всего один. И рачков мало, – он кивнул на белую мыльницу, в которой розовели мелкие креветки. – Самому приходится ловить. Майкой.
Единственное облачко на всем большом небе ухитрялось заслонять солнце, догонять, забегать вперед, дожидаясь. Море темнело, морщилось, шквалы пробегали по воде, мурашки пробегали по телу.
 – Ладно, – сказал  Кока, – все равно не клюет. Сматывай. – Он вытащил из воды деревянный садок, бросил туда самолов и мыльницу.
 – Ты, вроде, у нас лучше всех плаваешь?
Карл с удовольствием пожал плечами.
 – Тогда садок оттарабань.
 Кока махнул рукой и боком упал в море.
Привязанный к талии садок путался в ногах, Карл неторопливо плыл брассом, улыбаясь.
Возле вылинявшей палатки копошился Плющ, маленький, смуглый, с покатыми китайскими плечами. Рубашку он снял, а вместо штанов белело что-то несусветное, похоже, женское.
 – Гусарские лосины, – объяснил он. – Между прочим, настоящие. Из оперного театра. Ломберный столик за них отдал. Помацай, чистая лайка.
 – Зачем ты их напялил?
 – А что, прикажете в городе их носить? Вещь должна существовать в своем предназначении.
Произнеся мудреную эту фразу, Плющ быстро вскарабкался на холм в поисках хвороста.
Продукты  Кока погрузил в погреб – ямку, вырытую в песке, прикрытую этюдником.
 – Захочешь картинку написать, поднимешь этюдник, а там еда. Поешь – спать хочется. –  Кока засмеялся. – Наверное, так и надо.
Бутылку водки он с удовольствием повертел и положил туда же: пригодится.
Берег был уже в тени, и полморя было в тени. Сварили уху. Бычков оказалось недостаточно, и Плющ набросал в котелок слишком много картошки, мягкой, прорастающей, и две цибули вместо одной. Похлебка эта не то, чтобы испортила настроение, но оказалось, что если не хвалить уху, то и разговаривать не о чем.
Карл ждал, когда же  Кока достанет водку, но уже остатки похлебки выплеснуты и зарыты в песок, и Кока взял котелок и пошел к роднику за водой для чая.  Карл понял, что блеснуть благоразумием не удастся. Он лег на спину и, глядя в темнеющее небо, пытался разобраться, чем он расстроен больше – неслучившимся провозглашением новой жизни или тем, что не выпил. Так он и уснул, и почувствовал только, что его накрывают толстой тряпкой.
Во сне он увидел колодец, глубокий, но, видимо, не очень – отражения звезды в нем не оказалось.  Карл легко крутил тяжелый ворот, легко подхватил два наполненных ведра и пошел по тропинке.
Ведра оказались чудные, таких не бывает, из толстой пластмассы, одно красное, а другое зеленое. И деревня оказалась странная, совсем не похожая на деревни средней России.  Карл бывал там, лет семь назад, когда служил в армии. А эта была какая-то просторная, видимо, северная, изб не было видно, но они предполагались, был огромный луг с разноцветными травами до подбородка, белела широкая река за лугом, на противоположном берегу чернел сквозь туман высокий бор. Тропинка была узкая, ведра задевали упругую траву, вода из ведер понемногу выплескивалась, приятно холодила стопы. Показался дом, обитый узкой дощечкой-вагонкой, из калитки вышел дядька лет сорока, небритый, и мрачно пошел навстречу.  Карл остановился, гадая, свернет мужик с тропинки или придется сворачивать самому. Лицо дядьки было странно знакомо, а может, забыто, как будто виделись они один раз много лет назад. Подошедший отобрал у  Карла ведра и отругал:
 – Ну, ты сдурел совсем. Как маленький. С твоим сердцем... – и пошел вперед, обливая неожиданно розовые, младенческие пятки. На крыльцо вышла красивая женщина, седая и загорелая, тоже странно полузнакомая, она улыбнулась, подошла вплотную, положила подбородок  Карлу на ключицу и проворковала:
 – Пойдем, искупаемся...
 – Пойдем, искупаемся, – сказал  ока, – а потом поканаем на лиман. Хоть наловим.
 Карл открыл глаза. Легкая дымка над морем предвещала яркий и долгий день, после странного сна сжималось сердце, в предвкушении чего-то хорошего.
Он, поеживаясь, пошел к воде по прохладному песку, стараясь не наступать на следы чаек. Вода была теплее воздуха и такая прозрачная, что, казалось, должна была навести на глубокие размышления. Карл поспешно вынырнул и вышел на берег.
 – Я не пойду, – заявил Плющ. – Останусь за сторожа. Может, намалюю что-нибудь.
Степь поросла бурой шерстью с мелкими цветочками, лиловыми и белыми, ящерицы шарахались от тапочек и замирали в полуметре, на бугорке, озираясь. Окликал кого- то коршун. Низкорослые, призрачные кусты тамариска и дикой маслины не давали тени.
Глянцевый лиман был налит до краев, ничего в нем не отражалось – плоский дальний берег сливался с маревом. Могли бы отражаться облака, но их не было, только белые проблески пробегали по воде – отражения чаек, даже не самих чаек, а их полета.
По левому берегу тянулась невысокая дамба из бетонных блоков с ржавой скобой в центре каждого квадрата.
Креветки кололи усиками икры, но в связанную мешочком майку попадалось мало.
Гарцуя от нетерпения, закинули удочки, бамбуковые, с тяжелыми деревянными поплавками. Лиманский бычок крупнее морского и нежен, как песочник, хотя на Привозе покупатели называют таких бычков «жябами» за их зеленоватый оттенок.
Клевало непрерывно, едва наживка достигала дна, – глубина была чуть больше метра, – но бычки были как на подбор оскорбительно мелкие, невесомые, криво болтались в воздухе, не дергаясь, не отзываясь даже в руке, не говоря уж о сердце. Добровольно остановиться, однако, было невозможно, и они с отвращением дергали и дергали, надеясь все-таки на удачу. Креветки быстро кончились, в ход пошли черноглазые головки.
Прибежала собака, пойнтер, буднично, не здороваясь, уселась рядом, вывалив язык, тяжело дышала. По дамбе, не торопясь, гуськом подошли трое охотников. Кока поморщился.
 – Ну что, – спросил первый, в брезентовых сапогах, – сто голов на рубль? На это говно настоящий бычок не пойдет, – заметил он, увидев на крючке растопыренную креветочную головку. – Вот где наживка!
Бабахнул выстрел, и не успели они вытащить головы из плеч, как к их ногам упала чайка. Охотник молча достал из-за пояса нож, вспорол чайке брюхо, и все трое гуськом, не отбрасывая тени, отправились прочь. Собака, помедлив, побежала следом.
Карл чувствовал себя униженным и бессильным,  ока понуро сжимал удочку двумя руками, как винтовку.
Приближался полдень, клев постепенно утихал. Карл и  ока разбрелись в разные стороны, всматриваясь в песок, словно в поисках чудесного выхода. Встретились они возле чайки, молча, отгоняя мух, резали тупым ножом сизые кишки.
Клев прекратился. Возвращались они тяжело. Карл нес удочки, у Коки на плече висела горячая хозяйственная сумка с уловом.
На морском берегу было прохладнее, восточный ветер раскачал небольшую волну. Возле палатки у костра сидел Плющ и жарил камбалу. Лосины он снял, на нем были трикотажные плавки телесного цвета, и это было почему-то неприятно.
 – Рыбаки ловили рыбу и поймали рака, – поздоровался он. – Зачем мучиться, если существует цивилизация. – Плющ кончиком ножа указал на пузырящиеся толстые куски. – Трояк за колесо.
Оказалось, проходили рыбаки из Григорьевки, это километра два отсюда, там у них лабаз, неужели Кока не знал, туда и пиво завозят. Обещали подходить регулярно, хоть каждый день, раз есть спрос, так что...
 –  Какого хрена, – зарычал  Кока, пошел к воде и долго мыл руки, затем медленно погрузился и поплыл, куда глаза глядят. Плющ снял сковородку с огня, поставил на песок.
 – Ну что, написал этюд? – доспросил  Карл, чтобы не молчать.
 – Нет, конечно, – засмеялся Плющ. – Зачем,  Карла, писать, если...
 – Если существует цивилизация?
 – Вот именно. А  Кока все- таки не прав.
Вернулся  Кока, успокоившийся и даже повеселевший, вытер руки о рубашку и достал из погреба бутылку.
 – Кружка, правда, одна, – напомнил он и протянул ее Карлу.
 – Да не буду я, – искренне отказался тот. – Жарко, – объяснил он, чтобы смягчить отказ.
 – Я книжек не читаю, – сказал Плющ, – но вы должны помнить. Там пиратский капитан выжлекал на солнцепеке бутылку рома, а потом, кажется, и другую. И только после этого отбросил коньки. Было такое, а?
 – Грин, – кивнул  Кока.
 – «Пролив бурь», – уточнил  Карл.
 – Вот интересно, – разговорился Плющ. – Герман Антропов помирает от цирроза. Может, мне, как помрет, стать почетным Председателем? Представляешь, непьющий алкоголик, а? Это как освобожденный секретарь парторганизации.
 – Что это там в море, – спросил  Карл, – да вон же... метров сто... левее...
 – Это, кажется, нога брейгелевского Икара, – предположил Плющ.
 – Да лебедь это, – разглядев, нахмурился Кока и выпил с отвращением. – Вам бы только хохмить.
 Карл, хохмить не собиравшийся, слегка обиделся.
 – С бычками надо что-то делать, и срочно.
 – Вы уж, ребята, без меня, – вкрадчиво сказал Плющ и пошел купаться.
Тряпка на четырех колышках давала невнятное подобие тени, не тень, а легкий обморок света. Чистили бычков на перевернутой палитре в два ножа.
Берег тянулся влево до горизонта, справа в нескольких километрах он закруглялся невысоким глинистым мысом. Слева из ничего возникли две освещенные фигурки, большая и маленькая, они медленно увеличивались, как корабль на горизонте из учебника то ли физики, то ли географии. Через несколько десятков почищенных бычков фигуры оказались рядом.
 – Здравствуйте, – сказал маленький старый еврей в голубых нейлоновых плавках с белой чайкой возле паха, – Боже мой, где вы нашли такой аквариум!
Его спутница была высокая и не то, чтобы полная, но рисунок плеч и бедер был мягко округлен, будто оплавлен на солнце. В ней угадывалось что-то знакомое. «Да, – одновременно подумали  Кока и  Карл, – она ведь похожа...» Она действительно была похожа на Венеру Милосскую, только в лице ее не было гипсовой тупости богини, оно сияло доброжелательной недоступностью.
 – Вера, ты только посмотри, – продолжал старый еврей, – эти рыбки нельзя кушать! Вы вот что, мальчики, – решил он, – отнесите это несчастье на прибой. Есть такие специальные птицы, они подберут.
Вера печально улыбнулась, взяла старика под руку, и они медленно удалились в сторону мыса.
 – Они плохо закомпонованы, – глядя им вслед, заметил Плющ, – их бы надо поменять местами.
 Карл обтер руки сухим песком, взял кружку.
 – Налей мне, – потребовал он.
 Кока, не глядя, булькнул из бутылки, дождался освободившейся кружки и налил себе половину.
 – Хватит, – сказал он, отдышавшись, и глаза его загорелись кошачьей отвагой. – Хватит с меня ваших рыбаков, и охотников, ваших еврейских богинь пополам с цивилизацией. Мальчики! В семь часов пойдет такой специальный автобус, он вас подберет.
В полупустом автобусе было прохладно – окна были открыты, и красное солнце мелькало за посадками низко, у самой земли. Плющ дремал, а Карл удивлялся и радовался покою на душе и тому, что все начинается заново. Надвигающийся город казался ему неведомым, как Заграница, притягательным и пугающим, где запросто можно пропасть, а можно, наоборот...
«Наоборот – что?» – растерянно соображал он.