Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Проза

НОЛИК

В дверь постучали. Парусенко чертыхнулся, выдернул кипятильник, накрыл газетой. В номер вошел мятый человек с порезами от безопасной бритвы на лице, с каштановыми глазами. Он вынул ноги из грязных резиновых сапог и шагнул вперед.
 – Здравствуйте, – сказал он, и, посомневавшись, добавил: – Жопа. Это в смысле «желаю обществу приятного аппетита».
А прислан он директором рыбколхоза в помощь геодезистам, рейку таскать, или там старшим куда пошлют, зовут его Нолик, а по жизни он Бич, то есть бывший интеллигентный человек. Недавно из зоны, было дело, но если вам скажут, что посадила баба, – не верьте, женщина – святое, «для избранников этого ранга честь жены, честь эпохи – одно». Но это вы не знаете, потому что это не Вознесенский вовсе, а Владимир Леонович, есть такой...
 – Почему опоздал? – перебил Парусенко. – Договорились на девять, а сейчас... Ладно, чай будешь?
 – Чай? Буквально?
«Хорошо, что дождались мужика», – думал  Карл – таскать для Парусенко рейку было западло. Тем более, что нанялся он записатором – есть, оказывается, и такая должность в «АЗ Черрыбопроекте». То есть Парусенко будет высматривать углы в своем окуляре, а  Карл будет их записывать в специальную тетрадку, пока этот немолодой Нолик будет маячить на холме, суетливо пытаясь установить рейку вертикально. «К себе, – будет кричать Парусенко, – да не от себя, а к себе! Ну что ты с ним поделаешь, это же так естественно – к себе, а не от себя!» – «Это как сказать», – подумает  Карл.
Начиналась весна хорошо – обещаны были поездки по азовским берегам, неутомительная работа, море и воля, небольшая зарплата плюс колесные. Хорошая передышка на неопределенное время после московского подвала с плавающими в табачном дыму полупьяными сотрудниками.
Середина марта в Геническе пахла прелой водой, шевелилась, просыхая, прошлогодняя трава на пригорках, на грядках слезилась земля, осваивались на торцах каменных одноэтажных домов тени деревьев, еще узкие и твердые, нераспустившиеся, зеленоватые и кислые, как абрикосовая завязь, не тени еще, а бутоны теней.
До рыбзавода было километра два. Сначала по улице Дмитрия Ульянова, а потом по дороге, разъезженной и жирной, с зеркальными полосками, отражающими акварельное небо.
Нолик взвалил на плечо треногу с теодолитом, Карлу стало неловко – пожилой, все-таки, человек.
 – Давайте понесу.
 – Что ты, – удивился Нолик. – Это ведь мой крест. Крестик и Нолик.
 – Не развращай мне народ, – пробурчал Парусенко.
 – Что ты, – продолжил Нолик мечтательно, – чего я только не носил! Я ведь был командиром батареи.
 – Сколько же вам лет?
 – Пятьдесят четыре. Что, не дашь? А мне дают и больше, следы многих скорбей на лице моем. А тебе сколько?
 – Тридцать семь.
Нолик открыл рот и несколько секунд не закрывал.
 – Вот вы подумали, что я сейчас скажу пошлость о возрасте Пушкина. А я не скажу. Тем более, что Пушкин вовсе и не погиб на дуэли. Да. Он послал вместо себя ученую обезьяну – знакомый привез из Абиссинии, сам удалился в иудейскую пустыню, жил с тамошними монахами, ессеями, имел от них много детей.
 – От монахов?
 – А вы что, Пушкина не знаете?
Разговаривая, Нолик резко разворачивался к собеседнику, заглядывая ему в глаза. На этот раз он чуть не заехал теодолитом Парусенко в лоб.
 – Ну, чувствую... – сказал тот. – Ты, бывший интеллигентный человек! Иди либо сзади, либо спереди. А лучше – помолчи.
Нолик молча сбавил шаг.
 – А что вы кончали, – спросил  Карл, чтобы сгладить неловкость.
 – Я? – ответил Нолик, тотчас оказавшийся рядом. – Ничего. Буквально.
 – А откуда эта эрудиция?
 – Читал много, за что и пострадал. Зачитался на шухере, пока магазин брали. Ясунари Кавабата. Как сейчас помню.
Сзади засигналили. Осторожно, шлепая грязью, по дороге пробирался желто- синий милицейский «Газик», немного обогнав, остановился.
 – Луноход, – вздохнул Нолик. – По мою душу.
Из машины вышел крупный сержант и медленно пошел навстречу. Плечи его топорщились, как у астронавта на Луне.
 – Тени забытых предков, твою мать, – заулыбался Нолик и ускорил шаг. Остановившись перед сержантом, он перекинул свой крест на левое плечо и приложил правую ладонь к серому виску. Милиционер мельком глянул на геодезистов, поднял указательный палец, механически произнес: «Нолик, смотри у меня!», неторопливо развернулся и пошел к машине.
 – Хам! – сказал Парусенко. – Мог бы и поздороваться. Чего это он?
 – Надзирает, – пожал свободным плечом Нолик и жалобно улыбнулся. Дорога повернула, и справа полоснуло море – низкое, бирюзовое, с белыми обрывками пены. Стало холодно.
 – Здесь кончается земля, – мрачно заметил Нолик. – Дальше ничего нет – ни Босфора, ни, тем более, Дарданелл. Это не море. Это запрещающий знак.
«Азовское-то оно Азовское, – думал  Карл. – А все-таки море. Надо подойти. А если Парусенко завозражает – как с ним работать. Халтуру надо найти. Хотя бы на Рыбзаводе. «Выше сети первомайской путины!» – чем не плакат! Или...»
 – Пойдем посмотрим, – оживился Парусенко, – что за море такое. Бычок есть?
 – Не знаю, – поежился Нолик, уходя поглубже в черный пиджак, – не рыбак я.
 – А чем ты вообще занимаешься на заводе?
 – На подхвате. В последнее время состоял ординарцем при Алене.
 – Начальница?
 – Да нет, обыкновенная баба, Бабус вульгарис. Только здоровая. А пуще того – алчная. Напихает в кошелки по два пуда и тащит.  уда столько. Тем более – горячего копчения. Она же долго не хранится. Протащит до проходной и стонет: «Ой, Нолик, помоги. Мужик ты или нет!» Зато, – Нолик оживился и чуть не въехал теодолитом в лоб, на этот раз  Карлу. – Зато – вот стоит, как ты или как вы, – обратился он к Парусенко, – стоит прямо, а запросто, не держась, можно верхом на ней кататься. Такой круп – турнюр, буквально. Как у Центавра.
Берег был речной, покрытый дерном, в котором торчали первоцветы – мать-и-мачеха, и еще что-то лиловое, обрывался крутым уступом, о который колотились небольшие волны, рассыпаясь мелкими осколками бутылочного стекла. В грязном чертополохе залежались, оплывая, куски зернистого серого льда. Впереди, слева, сырели постройки силикатного кирпича, крупными волнами докатывался оттуда неведомый и тошнотворный запах.
 – Скотобойня, – объяснил Нолик. – Кошмар. Ее все равно не обойти, – размышлял он обреченно, – поэтому пойдемте берегом. Так короче и чище все-таки.
По пути стали попадаться кости, сначала мелкие, тщательно обглоданные, потом – мослы целиком и ребра с ржавыми пятнами срезанного мяса, и, наконец...
 – Чем не Сальвадор Дали? – сказал Нолик. – Осторожно, собаки здесь непредсказуемые.
Сотни скелетов образовали сложные конструкции на фоне моря и неба, коричневые шпангоуты чередовались с белыми, свежеободранными, по ним боком, внимательно ходили вороны вперемешку с мартынами, мелкие чайки с визгом пикировали и выхватывали что-то у отпрыгивающих ворон. Понизу шелестели похожие на ворон крупные крысы, вороньи личинки, бегали, оскальзываясь, по ребрам...
 – Бедный Йорик, тоже мне... – Нолик печально поддел сапогом коровий череп и метнул его в сторону кучи. Две чайки взлетели невысоко и тут же сели на место.
Из шелеста прибоя, гудения в ребрах ветра и птичьих вскриков выделился звук, раздражающе монотонный и ритмичный, как дальний сигнал бедствия. Нолик поставил треногу, взял у Карла рейку и приблизился к нагромождению. Небольшая крыса застряла меж белых ребер, хватала розовыми лапками воздух и безнадежно верещала. Нолик прицелился и хлопнул ее по носу плоскостью рейки. Крыса выпала и шлепнулась на землю.
 – Убил?
 – Освободил, во всяком случае, – хмуро сказал Нолик, взваливая треногу на плечо.
Парусенко зашел в заводоуправление «кое-что порешать», как он выразился, а Нолик потащил  Карла в коптильный цех. В мрачном помещении пахло залитым кострищем и угаром котельной. Посверкивали ряды скумбрии и ставриды. «И здесь атлантическая», – грустно убедился  Карл.
Три тетки оживились, бросили свои занятия и уставились на  Карла. В одной из них угадывалась Алена – от талии под углом почти в девяносто градусов простиралась широкая проступь. У нее был тяжелый подбородок, слегка запавшие щеки и ясные глаза.
Нолик подошел к Алене, деловито помял плечо, подпрыгнул и лихо уселся у нее за спиной, обхватив руками огромную грудь.
 – Ты ж говорил – не держась! – проболтался  Карл.
 – Так я ж буферами рулю!
Бабы смеялись: «Ну, дает, Нолик без палочки!»
 – Как бы не так, – зарделась Алена, взбрыкнула и сбросила седока на пол. Тот быстро откатился, якобы опасаясь удара копытом.
Потом женщины угощали  Карла копченой тюлечкой, местной, азовской, пахнущей свежим холодным дымом.
Пять дней они бродили по пологим холмам, погода стояла неяркая и теплая. Карл с Ноликом растягивали двадцатиметровую рулетку, вколачивали в мягкую землю реперы.
 – Видишь могилку на том холме, – рассказывал Нолик, – там похоронен  Казак Мамай...
 – Не свисти, – смеялся Парусенко. – Это пункт триангуляции. Мы к нему привязываемся.
На третий день Нолик стал рассеян и хмур, долго устанавливал рейку, совсем запутавшись в понятиях «к себе» и «от себя». Последнюю съемку закончили в сумерки. Возвращались молча. Нолик плелся позади.
Метрах в двухстах от гостиницы  Карл промычал: «не могу», вручил рейку Парусенке и перешел на бег. Поплясал возле дежурной, роющейся в поисках ключа, и ринулся в номер.
Через несколько минут распахнулась дверь, и, застревая рейкой, треногой и портфелем, ввалился, матерясь, Парусенко. Стало неуютно.
 – Что ж ты сам, – поморщился  Карл, – а Нолик где?
 – Нолика я отпустил, – сказал Парусенко, отдышавшись и закрывая дверь.
 – Как?
 – Объясняю. – Парусенко сел на кровать и растирал колени. – Объясняю, работа окончена, всем спасибо. Что теперь, целоваться с ним?
 – А попрощаться?
 – Я попрощался.
 – А я?
 – И за тебя попрощался. И даже извинился. Ничего, отнесся с пониманием. «Что ж, – говорит, –  Карл тоже человек, хотя...»
 Карл не слушал. Вся легкость и любопытство, все заново обретенное доверие к жизни, новое чувство правоты, все нажитое свободным полетом в теплом весеннем воздухе споткнулось об эту равнодушную несправедливость и не имело теперь никакого значения. Он почувствовал себя крысой, застрявшей меж выброшенных ребер. Не поставить человеку бутылку... Не сказать хороших слов... И так последние дни был кислый. Вот что он сейчас делает... Седлает Алену в поздних сумерках?
 Карл неправ – увещевал Парусенко. Таких Ноликов на каждом объекте... Никто никому ничего не должен. Он за это зарплату получает. А тратить свою душу на каждого... Тем более – и денег нет, на дорогу вот только, да два рубля, разве на пиво. А поставишь ему бутылку – напьется и набезобразничает. А его и так менты пасут. Так что... Парусенко достал из тумбочки сверток с тюлькой.
 – Пойдем в буфет, пиво привезли, я видел.
В буфете было тепло, и свет был золотистый, как пиво, и пиво оказалось ничего... Все это только усиливало чувство вины.  Карл смотрел в синее окно с размытыми в тумане фонарями.
 – Не нравится мне тот штымп, – озабоченно сказал Парусенко, – только сразу не поворачивайся.
 Карл медленно повернул голову. За противоположным столиком, у стены, смотрел на них человек лет тридцати, светловолосый, с гладким младенческим лицом, и фигурой он напоминал младенца, огромного, меняющего очертания в оранжевом тумане. Только в глазах его не было печального всезнания новорожденного. Он был похож на мертвого младенца.
 – Тюлькой нашей интересуется, – размышлял Парусенко, – ОБХСС, не иначе.
Незнакомец решительно подошел к столику и сел на свободный стул.
 – Извините, – горячо сказал он. – Где можно достать такой рыбки?
 – Угощайтесь.
 – Спасибо. Это хамса? Соня, три пива, – крикнул он буфетчице. – Мужики, вы не подумайте... Валера меня зовут. Я фотограф, бабки собираю по округе. Сам из Запорожья. Эту рыбку, я так понимаю, хрен купишь, а мне бы с собой увезти, хоть кило, хоть два. Сделаете? А то был на море...
Валера был убедителен. Так не сыграешь.
 – Ладно, – сказал Парусенко, – постараемся.
 – Любые бабки, – улыбался Валера.
Парусенко обернулся к Карлу.
 – Сколько на Привозе такая?
 – Пять рублей кило.
 – Положим, четыре.
 Карл не возражал: завышенная цена усугубляет факт воровства.
 – Днем дома будешь?
 – Целый день. Номер тринадцать, на втором этаже.
Парусенко встал рано, громко шевелился над спящим Карлом, и наконец равнодушно произнес:
 – Надо сходить отметить командировки. Заодно и рыбки взять.
 – Пойдем, – равнодушно сказал  Карл, что- то подозревая.
 – Вот ты и сходи. А я пока...
 – Что пока?
 – Понимаешь, – мягко сказал Парусенко, – я официальное лицо. Если что... сам знаешь. А ты – наемник. С тебя взятки гладки. К тому же у меня нога что-то разболелась. Альпинистские травмы. Сходи. Бабки выручим – поставишь пузырь своему Нолику. Да и перед человеком неудобно. Обещали все- таки. Ладно, все! – Парусенко поменял интонацию. – Я начальник!
 – Это ты в поле начальник, – грустно отмахнулся  Карл, – а здесь ты гамно.
Резон в увещеваниях Парусенко был – и с Ноликом попрощаться, и обещание сдержать.
 – Давай бумаги, – вздохнул  Карл, – и портфель.
 – Портфель не дам, – быстро отозвался Парусенко, – провоняет.
 – Да что же я, в руках понесу?
 – А вот тебе авосечка!
Секретарша молча шлепнула печати, дату оставила открытой, пожелала счастливого пути.  Карл зашел в коптильню.
 – Здравствуйте, а Нолика нет? – слишком бодро и слишком громко спросил он.
Алена неприветливо оглянулась.
 – Вам лучше знать, где Нолик. Нам он не докладывается.
 – Ну, я пошел. Мы уезжаем. Может, увидимся... – проговаривая эти глупости,  Карл топтался на месте.
 – Подожди, – сказала Алена, вышла в соседнее помещение. – Вот, на дорожку. Тут и ставрида, и скумбрия и тюлечки немножко...
 – Мне бы вообще-то тюлечки килограмма два, – отчаянно обнаглел  Карл.
 – Лида, набери, – обратилась Алена к пожилой женщине.
Беспечно помахивая авоськой,  Карл пошел на проходную.
 – До свиданья, – прокричал он мужику за стеклом, правдиво глядя ему в глаза. Тот что- то буркнул.
Едва  Карл ступил на обочину дороги, подкатил знакомый милицейский «газик». Сержант вышел и открыл заднюю дверцу.
 – Садись.
«Вот и все, – подумал  Карл, – как просто...» Машина тронулась.
 – Закончили? – спросил сержант, не оборачиваясь.
 – Да, к сожалению... Хорошо тут у вас...
 – Что ж хорошего, – сержант ухмыльнулся, – или Нолик наш понравился?
 – А что, Нолик – классный мужик.
 – Когда спит зубами к стенке, – отозвался водитель, сосредоточенно воюя с дорогой. Машина елозила в жидкой каше, ревела, вставала на дыбы, дворники размазывали грязь по лобовому стеклу.
 – А за что он сидел?
Сержант с трудом обернулся и, глядя  Карлу в глаза, с расстановкой произнес: «За особо опасные деяния», – и отвернулся.
 – Ничего-то он ничего, – продолжал водитель, – вот только пьяный он – не дай Бог! Раз в месяц накатывает, скоро уже. На этот раз подловлю гада. Родной мамы не видать!
Машина выровнялась и пошла быстрее. Дорога кончилась, и ехали они по городской брусчатке.  Карл пытался определить, где они находятся, но в мутном стекле видны были только побеленные деревья, темные прохожие и подворотни. Наконец машина остановилась.
 – Вылазь, землемер, приехали, – торжествуя, сказал сержант.  Карл решительно открыл дверь. Перед ним была гостиница. «Газик» рванул и скрылся в боковой улице. «И тут не попрощался», – подумал  Карл и, ликуя, взлетел на крыльцо.
Парусенко от нечего делать поглядывал то на часы, то в окошко. Проехала грузовая платформа, запряженная битюгом. Такие исчезли в Одессе лет двадцать назад, да, в конце пятидесятых. А вот подъезжает «луноход», как говорит Нолик. Из машины вышел  Карл с авоськой. У Парусенко вспотели ладони. Он прислонился к стене спиной и затылком и замер. Вошел  Карл.
 – Закрыл командировки? – спросил Парусенко, глядя на авоську.
 – Ты был прав, Нолику пить сейчас нельзя. Мне менты кое-что порассказали.
 – Старших надо слушать, – фыркнул Парусенко и принял боксерскую стойку.  Карл сделал ложный выпад ниже пояса.
В тринадцатом номере на стук никто не отозвался. Постучали еще раз и толкнули дверь. Валера, очень пьяный, спал сном младенца. На столе пластами лежала разноцветная кипа денег. Парусенко потряс спящего за плечо и махнул рукой:
 – Да он и до завтра не проспится.
 Карл положил пакет с тюлькой на подушку прямо перед носом спящего, послюнил палец и выудил из-под кипы, как экзаменационный билет, трешку и пятерку. Пили за Нолика, за геодезию, за святое искусство и, конечно же, за прекрасных дам.