Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Проза

БЛАГОДАТНАЯ МУХА

Лонг полулежал на кровати, вытянув загипсованную ногу и стараясь поудобнее примостить другую – ныла она нестерпимо, особенно под коленкой: то ли ревматизм, то ли артрит, а может, отложение солей; поточнее диагноз установить не удавалось – врачи были свои, гениальные, но бесплатные. Серёга Разводной утверждал, что нужно мазать лиманской грязью, срочно ехать на Куяльник, пока всю грязь не вывезли в Россию, – завелось там уже некое акционерное общество. А великий Боксерман, наоборот – ни в коем, говорит, случае, это такая нагрузка на сердце! Кого слушать? Наверное, Боксермана, он гинеколог, всё-таки ближе, а Разводной всё больше по уху, горлу, носу.
В комнате был полумрак, занавески плотно задёрнуты, сквозь щель пробивались пасмурные блики, не скажешь, что на улице тридцать пять. В потолок смотреть не хотелось – его давно пора побелить, на дореволюционной лепнине лежал слой пыли и копоти, выявляя рельеф и сообщая помещению некоторую музейность. Из-за этого четырёхметрового потолка и случился перелом той, здоровой ноги – полез на антресоли, педаль искать от Вовкиного велосипеда, одурел в духоте и промахнулся мимо стула, стоящего на столе.
А весь город ржёт, думают – по пьянке. Навещали сначала, что-то даже приносили, а потом исчезли, растворились в жаре, высохли. Только Рыба приходил недавно. Положил заботливо гипсовую ногу себе на колени, долго что-то рассказывал, а сам вырезал на гипсе неприличное слово, белое на сером. Лонг пытался потом, кряхтя, с трудом дотягиваясь, затереть его пеплом от сигареты, но получилось ещё хуже. За этим занятием застукала его Соня, разозлилась, обозвала старым идиотом.
Словом, полный завал. Вовка – вылитый дистрофик, смотреть страшно, Соня побирается по знакомым, а сам – кому нужен в самостийной Украине сорокатрёхлетний историк Древнего мира?
И пить не хочется, если бы и было. Лонгу стало даже интересно: что будет, скажем, послезавтра? Должно же что-то быть.
Ну, прохохмил всю жизнь, душа общества, прокаламбурил, шмурдило лилось рекой, толпились весёлые тёлки. Что ж за это, убивать?..
Вошёл Вовка.
– Где мама?
– Скоро придёт. Посмотри там в холодильнике, она оставила. Хотя… дай костыль.
– Не надо, я сам.
Вовка покрутился по комнате, порылся в ящике стола, достал ластик, примостился на кровати и принялся стирать пепел с надписи.
– Дохлый номер, – усмехнулся Лонг. – Оставь, это про меня.
Вовка соскочил с кровати и подошёл вплотную. Боже, какой он бледный, и на море не с кем отправить.
– Папа, – попросил Вовка. – Сотвори «муху».
Лонг сложил два пальца в колечко, стал водить ими по воздуху, петляя и кружа, издавая при этом плотно сжатыми губами жужжание, богатое модуляциями, от высокого комариного звона до шмелиного гудения. Светлая муха кружила в полумраке комнаты, барражировала над Вовкиной головой, спиралью уходила ввысь, разворачивалась, вновь снижалась и внезапно села на Вовкино темя, резко смолкнув.
– Спасибо, папа, – серьёзно сказал Вовка.
– Дети подземелья, – фыркнул Лонг.
Пришла Соня.
– Две новости, – засмеялась она. – Одна плохая, а другая херовая.
– Давай, – согласился Лонг.
– Нам опять срезали зарплату.
– А вторая?
– В этом месяце опять не дадут.
– И правильно. Зачем человеку местечковая газета? Да ещё на русском языке.
– Интересно, – вздохнула Соня, – что же будет послезавтра?
Два долгих звонка раздались в прихожей. Соня пошла открывать.
– Если это Рыба – убью, – предупредила она.
В комнату вошёл Парусенко в шортах и зелёных войлочных тапочках. Светлая майка на животе слегка подмокла. Незагорелые, немного женские, слишком прямые его ноги были в шрамах. В руках у него, кроме палки, ничего не было.
– Опять новости, – сказал он, оценив ситуацию. – В конце концов, ноги – это по моей части. Вон, все жилы повытаскивали.
– Ты откуда такой взялся?
– Прямо с Салехарда. Нет, вру, неделю уже здесь, завтра улетаю.
– Так ты мне палку принёс?
Парусенко присел на кровать, слегка развернул гипсовую ногу, прочёл надпись и вздохнул:
– Соня, выйдем на минутку.
Они вышли в кухню.
– Ну что, в полной замазке?
Не дожидаясь ответа, Парусенко вытащил из кармана бумажник, достал стодолларовую купюру. Соня молча бросила её в карман фартука, крутнула головой и заплакала. Нарочито громко стуча палкой, Парусенко вернулся в комнату.
– И долго ты собираешься валяться? Пошли на море!
– Ну и шуточки у тебя, боцман.
– Какие шуточки, я на машине.
– Прямо Оле- Лукойле какой- то! – засмеялся Лонг. – Тогда Вовку возьмём.
– А как же!
– Идите, мальчики, идите, – заволновалась Соня. Чувствовалось, что ей хотелось остаться одной.
У парадной действительно стояла чёрная «Ауди».
– Ты что, аудитором заделался? – спросил Лонг, укладываясь на заднее сиденье. – Куда поедем, на Чкаловский?
– А куда же ещё! Я там был позавчера. Правда, наших никого нет. Лето.
– И слава Богу. Куда ни плюнь, везде наши. И всем подавай какую- нибудь хохму. Надоели, как собаки. Ты прямо на тачке с Ямала?
– Что я, дурной? С моими ногами… Я открыл здесь представительство. Ты когда-нибудь думал, что в Одессе не будет газа?
Машина въехала на маленькую душную площадку над обрывом. Парусенко достал из багажника складной брезентовый стул. С помощью Вовки, палки и костыля они спустились по крутой тропинке. Пляж был почти пустой, только несколько москвичей и их женщин сидели и лежали в сторонке.
Море было спокойное, маслянистое, чайки сидели на воде, задрав хвКостики.
– И что, я буду сидеть в этом шиз- Лонге, как белый человек? – радовался Лонг. – Вовка, купайся, сколько влезет! Впрок!
Правда, всё походило на рождественскую сказку. Вот только…
– Добрая фея Парусенко! Что, Одесса так и будет без газа?
– Я ж за рулём, – поморщился Парусенко. – Ладно, Вовка! Вот ключи. Поднимись к машине, нажми эту пикалку. Возьмёшь в бардачке бутылку, дверцу захлопнешь, пикалку нажмёшь.
– Понял, – обрадовался Вовка.
Тепловатая гранёная бутылка виски «Рэд лейбл» так хорошо легла на ладонь.
– Вот я и на Лонг-Айленде.
Большая детская голова Лонга запрокинулась на тонком стебельке, острый кадык задвигался вверх, вниз…


Утро за задёрнутыми шторами снова было то ли пасмурным, то ли солнечным. Наверное, всё-таки пасмурным. Вошёл Вовка с открытой бутылкой пива.
– Вот, мама велела, когда проснёшься.
– А где она? – глотнув, прошептал Лонг.
– На кухне. Сидит.
Сознание прояснялось, но от этого было не легче.
– Вовка, я вчера сильно шухарил?
– Да как всегда. Почти, – правдиво и печально ответил Вовка.
– А что Парусенко?
– Да ничего. За гамбургерами меня посылал. И водой «Колокольчик».
– Ты хоть накупался?
– До посинения, – оживился Вовка. – Нет, правда, папа.
Вчерашнее постепенно складывалось из обрывков, ярких, цветных, пристально освещённых. Да, сидел он на стуле и говорил стихами. Нога чудесным образом перестала ныть, а гипс на другой, поломанной, так нагрелся, что пришлось поливать его виски.
Затем он пел что-то «за Одессу» голосом Утёсова, и москвичи поглядывали на него с интересом. Потом… Увещевания Парусенко, размахивание руками. По какому поводу… Что-то кричал москвичам. Лонг прислушался. Ну да, что-то вроде «Москалi, огиднi iстоти, зганьбили неньку Україну! Я вас ненaвиджу! Рашн-пидарашн, гоу хом! Чемодан – вокзал – Россия! А Парусенку не слушайте, я – одессит, а он делавар недоделанный… Более того, я римский консул Ахулий!» Господи… Потом… Потом полз по-пластунски к воде, изображая раненого краснофлотца. Мокрый песок, лёгкая волна крупным планом. Тошнота, потом… Нет, не может этого быть. Может, может.
Лонг хлебнул пива.
– Вовка, а кто же нас… меня наверх вытаскивал?
– Два дядьки с Москвы, один здоровый такой. А Парусенко сзади шёл в тапочках.
– А дядьки не ругались?
– Не, смеялись, только немножко.
Вошла Соня.
– Вовка, иди гуляй, чем ты здесь дышишь!
Соня раздвинула шторы и распахнула окно. Волна горячего и золотистого, как виски, света перевалила через подоконник. Лонг уткнулся в подушку и застонал.
– Что-нибудь будешь? – спросила Соня.
Лонг помотал головой и сел.
– Парусенко – ладно. Но при пацане… и эта волна…
– А то пацан первый раз видит твои художества, – рассердилась Соня. – И всё. Кончай. Я могу жалеть тебя ещё… – Соня посмотрела на часы, – четыре, нет, три минуты. Дальше – самообслуживание.
– Тебе хорошо, – попытался повысить голос Лонг и не справился. – А я теперь морю в глаза смотреть не могу.
– О, о, о! – сказала Соня. – Ничего. – Она села рядом. – На следующий год приедет Парусенко и отвезёт тебя на лиман.
– Вот зараза, – рассмеялся Лонг и сотворил муху.