Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Проза

ДЕЛО ЧЕСТИ

    Это произведение трудно было назвать плакатом, хоть и нарисованы на нём были белые слова «Хлеб – Родине».
    Загорелая белозубая дивчина высоко держала огромную паляницю с хрустальной солонкой на вершине, белое платье её переливалось тяжёлым шёлком, алая вышивка обрамляла загорелую шею.
    Густые гроздья винограда, тёмного, как ночь, и белого, продолговатого, касались её плеч, из-под резных листьев высовывались жадные витые усики, розовой косынки касались коричневые груши и мощные яблоки, голубые в тенях и жёлтые на свету, с вплавленным посередине белым бликом. И другие – ярко-зелёные с тонкими красными рисочками. Сверху было синее небо с нарезными, как батоны, облаками. Хрустальная солонка сверкала ломкими лучиками.
    Написал эту картину местный художник, сидел долгими вечерами в клубе, не пил, не ел, разве что немножко. Местное начальство любило художника, даже гордилось им, даже портреты иногда заказывало. Лица на портретах получались очень похожие, как живые, тонко выписанные, лучше, чем на фотографии.
    Но в райкоме считали, что какой ты ни есть самородок, хоть семи пядей во лбу, а наглядная агитация – дело политическое и приведена должна быть к единообразию и приличной манере, чтобы всё как у людей. Тем более, что выделяются на это немалые деньги.
    Карл вздохнул. С каким удовольствием он написал бы что-нибудь подобное, переплюнул бы даже, ей-Богу, только придётся заменить всю эту красоту «приличной манерой» – выкрашенные геометрические пятна, резкие мужественные лица, разобранные по плоскостям. Приличная эта манера называлась ещё «смелой».
    – Театр абсурда, – чесал кучерявый затылок Карл. – Власть требует от меня смелости.
    Валера Брандгауз разогревал на примусе обед – варёное мясо с рисом и помидорами. Прозрачная тень беседки не спасала от жары. Над левым и правым виском кружило по мухе.
    Во двор вошёл незнакомый человек в серой одежде, с круглым лицом и доброжелательным брюшком. В руках у него был рулон ватмана.
    – Приятного аппетита, – поздоровался он. – Нет ли у вас кнопок?
    Заметив недоумение, он вежливо представился, скинув серую кепочку:
    – Зэк Ведмедев. Пять лет с конфискацией имущества. Врач. Избавлял ребят от воинской повинности. Разумеется, за приличное вознаграждение.
    В селе Базарьянка было два предприятия – винзавод и тюрьма. Ведмедев отбывает уже второй год, дисциплинирован, пользуется доверием – его даже выпускают погулять по селу, в магазин ли или просто так, глядишь, и освободят досрочно.
    Сейчас он делает стенгазету и, узнав о приезде одесситов, не преминул засвидетельствовать своё почтение.
    – О нас уже знают в тюрьме? – не поверил Карл. – Да мы здесь третий день!..
    Ведмедев усмехнулся и ткнул пальцем в Гауза:
    – Вы – Валерий Брандгауз. А вы – Карл.

    Работа двигалась. Медленнее, чем нужно, но быстрее, чем хотелось. Жили они в пустующей хате – совхозном общежитии для сезонных рабочих. В полдень порог заливало солнце, как на картине Лактионова «Письмо с фронта». На пороге вспыхивали белые куры с алыми гребешками, гасли, клевали прохладный земляной пол.
    На седьмой день Карл проснулся не в духе. Накануне перегорели, одна за другой, обе лампочки, и, чтобы не ложиться рано, пришлось полночи пить вино и глупо, по- студенчески, спорить.
    Во дворе под шелковицей сидели Гауз и Ведмедев и неприятно шушукались.
    – Просил же, – раздражённо сказал Карл, – сходить с утра за лампочками…
    – Хозяйка обещала принести, – быстро, как соврал, ответил Гауз. – Поди сюда, дело есть.
    Ведмедев прижимал пухлые пальцы к груди и бессвязно бормотал:
    – Ларка… два года… Это невозможно, товарищи… Убью суку, если что…
    Его добропорядочное лицо было неприятно. Гауз подошёл к Карлу вплотную. Спина его была выпрямлена, как у кавалергарда на полковом смотре.
    – Надо помочь мужику, – тихо сказал он. – Смотри. Сейчас двенадцать. Три часа до Одессы и три обратно. Час там. Я думаю, на больше он не потянет в таком состоянии. Итого – в семь, а поверка у него в девять. Может, даже к ужину обернёмся.
    «Какое мне дело до Ведмедева, – размышлял Карл, – и его мудовых рыданий!» Но… быть свидетелем и даже соучастником воплощения несбыточной, казалось бы, мечты…
    – Ты хоть знаешь, что за это бывает?
    – Или!
    – Так чего же ты стоишь!
    Ведмедев обхватил Брандгауза толстыми ручками, мотоцикл круто развернулся, поднимая жёлтую пыль…
    Часов в шесть Карл бросил кисти в банку с керосином, вытер руки и пошёл гулять. За селом на все четыре стороны была степь, до моря далеко, семь километров, если по дороге. В оранжевом предзакатном мареве голубели бетонные палочки виноградников.
    Карл вернулся на главную улицу и вышел на площадь. Здесь были магазин, и почта, и зияющий тёмными окнами клуб.
    Он допивал у ларька первый стакан вина, когда лежащие у ног жёлтые собаки подняли тяжёлые головы, нехотя встали и ушли в бурьян. Местные хлопцы окружили Карла. Их было шестеро, а может, четверо – они перемещались, раскачивались, выдавливали из пространства мирные картинки тихого вечера. Хлопцы были гладкие, допризывного возраста, с пробивающимися «вусами».
    – Пей, пей, – мрачно сказал один из них. – Мы подождём.
    Карл без удовольствия допил вино, протянул стакан в окошко ларька и тут же получил по зубам. Удар был не сильный, Карл устоял и потрогал зубы. Они были целы, только из разбитой верхней губы потекла кровь.
    – Ото ж, будешь знать, как наших зэков увозить!
    Карл улыбнулся, достал пахнущий разбавителем носовой платок и приложил к губе. Потом вопросительно посмотрел на хлопцев, повернулся и пошёл домой, стараясь не спешить. Хлопцы молча двинулись за ним.
    Солнце село в степи за дальней посадкой. Резко потемнело: со стороны моря выдвигалась туча, серая и неопрятная. Она шла быстро, будто торопилась донести тяжёлую влагу, расползаясь, заглатывала розовые облака.
    Идти было недалеко, Карл шёл обычным шагом, пацаны не отставали, выкрикивали что- то, смеялись. Судя по окликам, их становилось всё больше. За горизонтом медленно и основательно прокашливался гром. Уже во дворе Карл не выдержал и почти побежал. Захлопнул дверь, задвинул щеколду и принялся закрывать окна – а что, нормальные действия перед грозой. Для драки нужен кураж или хотя бы чувство правоты. А главное – этот чёртов Ведмедев: никак нельзя поднимать шум, вообще светиться… На часах – половина восьмого. В хате совсем темно – лампочек Валера так и не принёс.
    В дверь грохотали: «Эй, художник-мудожник, выходи до нашего гестапу!» Облепили окна, строили рожи, кулаками стучали по рамам, противно царапали ножичками по стеклу. Стёкла, пожалуй, не побьют –хулиганство, за это не похвалят. Карл взял со стола кухонный нож, повертел, забросил в угол и рухнул на кровать.
    Дело, конечно, дрянь – после девяти часов это уже побег, это уже статья, ночью придут, знают, где искать. Но страшнее другое: не случилось ли чего; как Гауз ездит, мы знаем… «Твой дружок в бурьяне неживой лежит…»
    Под грохот бесов за окном, под сухое громыхание в небе Карл почувствовал, что засыпает. Внезапно раздался голос, резкий и заливистый:
    – А ну, геть звiдси, зараз уси вухи повiдкручую!
    Карл вскочил и тихо отодвинул щеколду.
    – Е кто дома? – открыла дверь женщина-комендант. – Добрий вечiр, а я лампочки принесла. Та що ж ви окна позакривали, така духота! Хоч бы дощ зараз пiшов. Та нi, знову не буде. Вiн там перегарае в атмосферi. Давайте, вкручивайте, а я стуло подержу. Вот i добре. Ой, що це з вами! Така губа, як у сайгака! – Женщина рассмеялась. – Пробачте, ви менi як синок.
    – Та, оса укусила! – небрежно сказал Карл, положив губу на ладонь.
    – Ой, да, да, у нас такi оси! – Женщина огляделась. – А де ж ваш товарищ?
    – Он к морю поехал. В Лебедeвку. Ещё днём. Сейчас уже приедет.
    Женщина с сомнением покачала головой.
    – Ай, ай… У нас такi дороги… Колдоба на колдобi. Ну ладно. Пiду я. А то може и правда дощ буде.
    – Давайте, я провожу, – сказал Карл на пороге. – Вот, темно совсем.
    – Та що вы, – засмеялась женщина. – Чого менi бояться, у нас такi хлопцi…
    Карл снова лёг. Девятый час, и по всему понятно, что неоткуда им взяться, тишина на весь мир, только постукивают квадратные колёса уходящего грома да шумят вершины тополей и акаций. Дело дрянь, и непонятно, что дальше. Не стоять же на дороге, как есенинская мама или кто там… Ифигения в Тавриде. Почему-то только женщины так безнадёжно ждут. Хотя – царь Эгей… Синее море, залитое солнцем, чёрный парус на просвет кажется бурым, чайки кликушествуют, и ветер звенит в снастях, как тетива, нет, тоньше и волнообразнее, как комар. Комар приближался, звон набирал силу, стал ниже, потом превратился в рык.
    Карл вскочил. «Господи, приехали». Было двадцать минут десятого.
    Ввалился Брандгауз, бросил каску на пол и враждебно посмотрел на Карла:
    – Выпить есть?
    Карл кивнул на рукомойник. Донышком стакана Валера поддел штырь, спиральная струя потекла в стакан, пузырясь фиолетовой пеной. Гауз опустил стакан, тонкая струйка пала на известковую побелку, оставив бледный лиловый след.
    – Что, побежал Ведмедев?
    – Зачем побежал, пошёл. Всё равно опоздал. Он что придумал, – Гауз вытер губы. – Он в зону сейчас не пойдёт. Он ляжет под забором в будяках и станет плакать. В десять объявят побег и начнут шмонать с собаками, а он – вот. Лежит и плачет. С понтом, целый день. Психолог, мать его…
    Валера рассказал, что поездка была трудная, что Ведмедев болтался на заднем сиденье, как бочка с дерьмом, не то что… Карл поклонился. Так что за три часа никак не доехали. Потом кантовался около двух часов возле Ведмедевского дома на Пироговской, а ведь дал ему только час, потом Ведмедев вышел с женой – крашеная шмара, манекенщица, и сказал, чтоб Валера себе тихонечко ехал, куда хочет, а его отвезёт жена на «Волге», это быстрее и надёжнее; потом он швырнул Валере, как собаке, пачку «Мальборо», а крашеная шмара оставила на щеке Гауза ярко- красный след от помады.
    Гауз потёр щёку.
    – Самое противное – пока околачивался у дома, встретил Костика.
    – Что ж тут противного?
    – Да ты слушай.
    Гауз нацедил себе ещё стакан.
    – Подожди, я тоже. – Карл пошёл за кружкой. – Ну, со свиданьицем. Рассказывай.
    – Так вот, Костик страшно обрадовался. «Тебя, – говорит, –  Гауз, сам Бог послал. Надо, говорит, заехать на Слободку, взять мраморную голову и отвезти на Фонтан. А на тачку, сам понимаешь, таких бабок нет».
    – Дал бы ему на тачку.
    – Да у меня самого только на бензин, не жрал даже ничего, я же неожиданно. Ну вот. Никак не могу, говорю, Костик, пойми меня правильно.
    – Ты б ему правду сказал.
    – В том-то и дело, что сказал. Совсем обиделся. «Что ты меня за поца держишь! Придумал бы что-нибудь поинтереснее. Эту тюльку ты Карлику прогони. Ему понравится». И ушёл.
    – Жалко. Ну да ладно. Потом разберёмся. Ну а с этим как?
    – Как и следовало ожидать. У Малой Аккаржи смотрю – шмара в капоте ковыряется, а доктор топчется вокруг, как будто писать хочет. «О! – кричит. – Тебя сам Бог послал». Богу сегодня не хер делать, только меня и посылать… Пожрать что-нибудь есть?
    Прошелестел запоздалый тихий дождик. Гауз посмотрел на опухшую Карлову губу.
    – Ну и денёк! Ладно. Хорошо всё, что хорошо кончается. Давай спать. Только свет не будем гасить.
    – С чего это? Как в тюрьме.
    – Может, как в тюрьме. Только надоел этот мрак.
    Свет они всё-таки погасили. По стёклам тихо постукивали капли, со стороны тюрьмы доносился лай служебных собак.