Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Проза

ГОРБАТЫЙ ШАРИК
быль


Ранним майским утром бабушка Георгиевна боролась, по обыкновению, с коровами. «Хермер»  Колька распустил свое стадо.  Коровы бесчинствовали – ломали слеги, валили столбы, перли напролом к побегам чеснока, к взрывающему почву сельдерею – мало им медоносного жужжащего луга.
Георгиевна ткнула веслом тупую телку, та отпрянула, но окружали, окружали бабушку остальные, издали с интересом присматривался бык.
Избавление было стремительно и чудесно. Справа за избой чихнуло, заурчало и с гиканьем, подпрыгивая на кочках, выскочило, наконец, нечто маленькое, круглое, горбатое, и очертя голову врезалось в стадо. Оно резко останавливалось, ревело, взрывало землю задними колесами, дрожало всеми фибрами внутреннего сгорания и вновь бросалось вперед. Стадо разбежалось, собралось вновь и медленно пошло к реке, укоризненно покачивая головами.
Ничего удивительного – «Запорожец» как «Запорожец», лет за тридцать, мало ли взбалмошных старичков. За мутным стеклом разглядела Георгиевна темного водителя, а может, и померещилось сослепу.
Странно само его появление. Тверская эта деревня надежно была защищена лесным и болотным бездорожьем, ближайшая дорога была в десяти километрах. Изредка в глухозимье забредал сюда, пошатываясь, леспромхозовский трелевочный трактор.
Так или иначе, моторное это существо, с гордой табличкой «в ремонт» на заднем стекле, прижилось в деревне сразу. Строгий Сан Саныч, подумав, дал ему кличку Шарик.
Шарик был свободен, услужлив и добросовеcтен. По пятницам и субботам встречал приезжающие моторки на причале, весело развозил по избам сумки и рюкзаки, балансируя, как восточная женщина, нес на голове, вернее на горбу, холодильник, или бочку, или мешки цемента. К бабушке Георгиевне он проникся особо – прибегал доверху набитый сосновыми поленьями, а однажды приволок детскую ванну, полную драгоценного коровьего дерьма – подарок местного аристократа Савки.  Коровы теперь редко оккупировали деревню – пробирались вдоль берега, гадили на пляже.
Однажды, отпраздновав День Независимости, в полнолуние, Шарик отчаянно крякнул и отвез купаться сразу семерых пьяных дачников. Сам он, конечно, не купался, но при свете луны казался голым.
Ночевал Шарик в дальнем конце деревни, у калитки. По вечерам в нем пищали дети, рулили, гудели, прижимали носы к лобовому стеклу.
Потом все стихало. Цветы черемухи, или сирени, или липы сыпались на серебристую голову старого запорожца, некоторые скатывались, некоторые оставались. Шарик дремал. Ему снились лошадки.
В середине лета Шарик перенес операцию на сердце. Взамен забарахлившего вконец двигателя вставили ему мотор от «Москвича» – помоложе и помощнее. Почувствовав в себе лишнюю дюжину лошадей, Шарик возгордился. И ничего, что клиренс его опустился до неприличия, ничего, что задние колеса слегка разъехались от тяжести – новое чувство собственного достоинства переполнило его. Он не мог уже гоняться по кочкам за полоумными коровами, да и несолидно – передвигался небрежно, вразвалочку по деревенскому «Бродвею», иногда снисходительно волоча за собой тяжелую лодку-казанку. А однажды утром поразил односельчан, представ перед ними весь – от бампера до бампера – в наклейках радиостанции «Серебряный дождь 100,1 FM». Сан Саныч посмотрел, подумал и сказал: «Новый русский Шарик».
 Красные листья осины падали на серебряные наклейки, их тут же сдувало холодным ветром, а некоторые прибивало дождем. Шарик отволок уже все лодки по зимним квартирам и рассеянно бродил на задворках, давя черные грузди. Деревня разъезжалась – бывшие деревенские зимовали теперь в  Кимрах или даже в Москве. Оставались только в двух избах – Василий с Машкой да, по соседству, Савка. Под окнами этого самого Савелия, аристократа, и остался на зимовку Шарик, покрытый заботливо брезентовой попоной.
Земля окаменела, река стала в одночасье, а снега не было. Так, припорошило только на ноябрьские.
У Василия совещались. Пенсию задержали уже дней на десять, а жить как-то надо.
– Деньги у меня есть, – признался Савка, – только я, колченогий, за три версты не пойду.
– А кто пойдет? – безучастно спросил Василий, самый старший.
– Хохол мне не даст, – быстро соврала Мария, – я ему задолжала за литровку. Василий промолчал.
– А ху, – беспечно сказал Савка, – Шарик и поедет.
– А справишься?
– Я не ты, – с расстановкой ответил Савелий. – Я не всю жизнь корову за титьку дергал, я в  Кимре механизатором был.
Лед у берега был бугристый, в желтых наплывах, и Шарик не забуксовал ни разу. Отоварившись у Хохла двумя бутылками, они отправились назад. Падал редкий снег, а с запада им в спину заходила бежевая туча, не предвещавшая ничего хорошего. Савелий радовался, что вроде обошлось, что сидел за баранкой будто вчера, что мастерство не пропьешь...
Навстречу неторопливо ехал черный «Лэнд Ровер».
– Джип, твою мать, – подумал Шарик. –  Козел ментовский, перекрашенный.
Джип, поравнявшись, скосил фары. Фыркнув, Шарик остановился и при всех Савкиных стараниях не издал больше ни звука. Савка задумался. До дома версты две, за час можно добраться, но – ветер усиливается, туча над головой – быть бурану. Тут без бутылки не разберешься. Савелий привычно прикусил фольгу пробки.  Конечно, нехорошо – ждут Васька с Машкой. Вот и поехали бы сами. «Да кто он такой, – возмутился Савка. – Он всего-навсего  Кузнецов, а я Ручонкин!» После ста граммов стало хорошо.
– Зачем? – громко спрашивал Савка и замолкал, не понимая вопроса.

Почтальон Катя досадовала, что не сможет завернуть к Хохлу. Метель разыгрывалась, лошадь устала, темнеть скоро начнет, отвезет пенсию – и напрямик, в  Кокариху. А хорошо бы, с устатку. Что-то чернело впереди. Савелий до пояса вывалился из открывшейся дверцы, шапка лежала на снегу, припорошенная уже наполовину. Выхваченный подмышки, Савка мотнул головой и грозно спросил: «Зачем?» В кармане телогрейки торчала бутылка.  Катерина, нисколько не сомневаясь, положила ее в почтальонскую сумку. Это был законный трофей. А этот черт – сгорит когда-нибудь, если не замерзнет. Подсев, Катя с трудом закинула легкого Савку поперек седла. Шарик прощально скрипнул дверью.
– Так я и знал, – сокрушался Василий, – и выжрал все, и машину загубил.
– Хоть бы что оставил, – мельком поглядев на  Катерину, причитала Мария.
– Растереть бы его, вон, почернел весь.
– У меня есть, – сказала Катя, – я к Хохлу заезжала. Думала...
Растертый Савка постанывал на полу под телогрейками.
–  Куда ты поедешь в ночь-то – вон пурга, не приведи Господи, а коня к корове поставим.
Под грибы водка пролетела незаметно.
– А жалко Шарика, – вздохнул Василий. – Хороший был, хоть и дурной.
Метель не утихала четыре дня. Савка тосковал и побаивался.
– В случае чего, – просил он Василия, – ты скажи – это он сам.
– Баран ты Савка, баран, – качал головой Василий. – Механизатор!
Успокоились на том, что глубина там – метр, полтора от силы. Провалится по весне и никуда не денется, выкатим, мужиков соберем...
В конце марта пятнами пошла река, почернела. К середине апреля проплывали небольшие, одинокие льдины. Шарика на месте не оказалось. Кто-то предположил, что унесло его на льдине в Волгу, вниз по матушке, в теплые края, но это была заведомая чушь, ее даже не оспаривали. И еще – нашлись очевидцы, один, второй, третий, которые своими глазами видели, вот ей-Богу – один в Миглощах, другой в Селищах, третий в Сволощах – видели своими глазами: стоял Шарик, уткнувшись в калитку возле заколоченного дома, и временами тихонько бибикал...