Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Проза

РАСКАЛЕННЫЙ КРЕСТИК
Повесть


Татьяне Акимовой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.

Стенания черного быка были слышны во всех концах деревни. Жители всполошились, полагая, что Колькино стадо прорвалось через болото и напирает на их куртуазные участки, где пенилась столовая зелень, хлопал под ветром полиэтилен парников, подмигивал среди булыжников портулак.
Булыжники эти, парникового происхождения, добывались хозяйками на лугу. Женщины в резиновых перчатках подваживали ломиком валуны, вталкивали их, вздыхая, в тележки, бережно петляли между кочками. Труд этот был Сизифов – для полной красоты всегда не хватало одного камня.
Жители были временные, городские и потому старались на земле с особой лютостью, предпочитая, однако, цветы прозаической картошке, которой сажалось ровно столько, чтобы хватило на сезон. Первые полведра выкапывались на Петров день, а остатки добирали в сентябре, когда готовили к отъезду загорелых, обветренных и слегка озверевших стариков. На Покров оставались в деревне двое-трое доживающих местных да несколько картофелин на вспоротых вилами грядках.
Черный бык был один. В пятнистом березняке, возвышаясь над своим разномастным стадом, он почувствовал в горле спазм внезапного страха и отвращения, попытался протолкнуть его кратким мычанием, затем взревел и ринулся сквозь поляну в бурелом. Тёлки вспархивали у его ног, смотрели, отбежав, исподлобья и замирали. Бык натыкался на выворотни, взрывал землю, перепрыгивал через стволы, пружинящий ольховник лупил его по прямой спине. В деревню он вошел утомленный и печальный.
Светлая деревенская улица была пуста, с реки доносились детские и женские голоса. От неугомонной светотени рябило в глазах, бык прикрывал их жесткими, как рыбий хвост, ресницами, отяжелевшая голова моталась из стороны в сторону; он даже не заметил сиганувшего через забор профессора в шортах, хотелось лечь и забыться, но, едва он подгибал ноги, новый приступ страха заставлял его встряхиваться и даже поднимал на дыбы. Древняя, наскальная красота зверя мгновенно исчезала, едва он поднимался на задних ногах: ноги оказывались слабыми, кривыми и короткими, и весь он становился похожим на огромного ребенка-дауна. Так теряли свою красоту немногочисленные в Москве темнокожие, надевая советские пальтишки и меховые шапки.
Грянул внезапный ливень, набежали с реки возбужденные мокрые дети с запыхавшимися мамами. Наткнувшись на быка, они застыли, побледнели и попятились. Бык, пришедший в себя от воды и озона, раздул ноздри, заревел и побежал в сторону леса так быстро, что казалось, будто он размахивает руками.

Это незначительное событие обсуждалось тем же вечером в бане у Митяя.
– Жаль, меня сморило после обеда, – грустно сказал Митяй, – а то бы застрелил к чертям собачьим. Сначала быка, а потом и Кольку, если б стал возникать.
– Круто, – усмехнулся Шурик, известный телеведущий.
– Правильно, – одобрил Леша Благов. – Здесь же дети.
– Дети детьми, только разбудила меня Нинка, работница. «Митяй, – кричит, – телка повесилась!» Я спросонок на нее наорал – сдурела, говорю, – а она плачет и за руку тянет. Побежал, а телка, действительно, дернулась через забор с перепугу, веревка вокруг шеи захлестнулась, уж не знаю как, – лежит возле столба и хрипит… Насилу откачал.
Леша Благов поддал пару.
– Мужики, не в кайф. Больше не надо, – попросил Митяй. – Восемьдесят градусов есть – и хватит. Мы ж не чукчи какие…
– А я люблю, – сказал Леша. – Только… Фу ты йо!
– Что такое?
– Да крестик, зараза, раскалился.
– А ты сними.
– Нехорошо, говорят…
– Ты его на лоб натяни. На волосы, – посоветовал Шурик. – Вот, как шахтерская лампочка.
– А мой ничего, – пожал плечами Митяй.
– Твой серебряный, а у меня – золото.
– Положим, у меня платина, – рассмеялся Митяй. – А слыхали, Яков Семеныч собирается церковь строить? Здесь, у нас.
– Синагогу? – спросил телеведущий.
– Почему, – вступился Леша, – он хоть и некрещеный, а мужик нормальный.
– Какой же нормальный мужик захочет церковь строить!
– Ну, не церковь, а эту… часовню. А что…
– Дался вам этот Бог. Ему уж сто лет в обед. Он уже давно умер, – подзадорил Шурик. – Он же старше динозавров…
– За что люблю циников, – засмеялся Митяй, – они после парилки водку жрут. Пошли, мужики, там Нинка что- то приготовила.
– А видали, с утра сегодня, – сказал Леша, чтобы сменить тему, неприятную почему-то и тревожную, – видали, какой кортеж сегодня проехал?
– А что?
– Представляешь? Джип, потом девятка, потом еще три джипа. Гуськом, вдоль реки, в сторону Дома рыбака. А там – никого, только Клава, старушка, да Аня. Я потом на лодке прошелся – нет никаких машин. И назад не возвращались. И свернуть некуда – как сквозь землю провалились.
– А ты вчера как?
– Как стеклышко.
– Нехорошо все это, – нахмурился Митяй. – Проходной двор. Неужели и в нашей забытой Богом дыре начнутся разборки…
– Это ты правильно сказал – «Богом забытой». – В дверях предбанника появился высокий пожилой человек. – Можно к вам?
– А, князь, – обрадовался Митяй. – Раздевайся, иди погрейся. Пар сухой, можешь подбросить.
– С удовольствием, – сказал Георгий, сбрасывая рубашку.
Он был по- стариковски тощ, но на плечах лежали, как латы, гладкие загорелые мускулы. – Только я не пойму: сегодня Духов день, березками украшают жилища, а вы этими березками – да по бренной жопе!
– Что за Духов день? Как в сказке, – улыбнулся Благов. – Какого еще Духа?
– Святого, Леша, Святого. – Георгий снял носок и затолкал под лавку. – Я вчера бабу Машу спрашиваю: «Как ты думаешь, что такое Троица?» А она, не моргнув: «Это, Егор, Христос, Богородица и святой Николай».
– А на самом деле?
– Шурик, объясни им, – попросил Георгий заржавшего телеведущего.
– А ты, князь, откуда все знаешь? – удивился Митяй. – Ведь грузины – чучмеки…
– Шурик, объясни. – Георгий поднял рюмку, понюхал и отставил. – Кроме того, мать у меня костромчанка, дочь священника Богоявленского…
– Вздрогнули, – предложил Митяй.
– Без меня, ребята. – Георгий три раза присел, вытянув руки. – Я сначала попарюсь.
Он плотно притянул за собой дверь парилки. Послышалось кряхтение, стоны, а затем длинное густое пение:
– Не гулял с кистенем я в дремучем лесу…
Леша Благов замахал руками и вскочил. Над головами кружил шмель, нервное зигзагообразное жужжание раздражало, лишало смысла мерный расслабленный треп.
– Князь запустил, черт нерусский, – ругался Митяй, вспрыгивая с лавки на стол.
Наконец Шурику удалось прижать грозное насекомое трусами к оконному стеклу. Он осторожно приоткрыл дверь и вытряхнул шмеля на двор.
– Вздрогнем, мужики, – в тишине предложил Митяй. – За удачу.
После охоты на шмеля поубавилось легкости, расхотелось балагурить, и водка показалась лишней.
– Погреться, да по домам, – сказал Леша. – Надо же, – он приложил крестик к носу, – остыл. Холоднее рюмки.
Из парной вывалился клубящийся, как малина, Георгий. Вылил ковшик холодной воды на голову, разгладил брови и оглядел стол.
– Теперь можно.
– А что, – сказал Митяй, отрешенно жуя стебелек сельдерея, – может, и правда построить эту хрень? Скинемся. Я, Леха… Князь, правда, правозащитник с голой жопой… Шурик – безбожник…
– Отчего же, я дам, – Шурик с любопытством рассматривал присутствующих. – На всякий случай. Только надо, чтобы вся деревня скинулась. Чтоб все были замазаны. А так – неинтересно.
Благов заерзал на табуретке и разлил по рюмкам.
– Вы о чем? – спросил Георгий. – Неужели Яков Семенович раскрутил? – Он оглядел молчащих и вдохновился. – В таком случае, я двумя руками «за». Дело хорошее, дорогие мои. Денег у меня, конечно, нет, но я этими руками построил уже две часовни, на Соловках и в Карелии. Мне бы двух парней…
– Короче, – устало сказал Митяй, – подумайте, у кого какие предложения. А я спать пошел. Завтра соберемся. Штаб – здесь. И свет не забудьте выключить.

2.

Георгий не был жителем деревни, даже временным. Несколько лет подряд он подолгу гостил у старого своего приятеля Якова Семеновича.
Неизвестно, когда и как прилипла к Георгию кличка «князь», во всяком случае, сам он и не заикался о своем родстве, скажем, с Дадиани или, чего доброго, Багратиони. Высокий, плечистый, седовласый – что еще надо человеку…
Всю жизнь Георгий боролся с тоталитаризмом. В семидесятые годы он стал литературным критиком-нонконформистом, защищал Твардовского и его «Новый мир», вступался за поэта Леоновича, открывал новые, нежелательные режиму имена. Им интересовались органы, собирались брать, но, видимо, не дошли руки. Сейчас, на пенсии, Георгий трудился в одном из фондов, посвященных политкаторжанам. Высокие общественные интересы загоняли его в командировки на Соловки, в Якутию, в Амурскую область. В свободное время он рыбачил, плотничал, иногда пел и, при случае, вдохновенно читал стихи заинтересованным девушкам.
Георгий добивал коммунистическое наследие всегда и везде, наболевшим чутьем отыскивая его порой отдаленные приметы. Удары его походили на удар футболиста по уходящему мячу – мяч получал новое ускорение и уходил слишком высоко и в сторону, на трибуны.
Гостя у приятеля, Георгий призывал его к активной жизни, размахивал спиннингом и сердился на тихую поплавочную жизнь.
– Занимаясь паустовщиной, – убеждал он, – ты никогда не вытащишь страну из рабства. Время кухонного сопротивления миновало. Смотри – коммунисты-оборотни прочно окопались на руководящих постах. Чего только стоит один книжный рынок!..
Яков Семенович молча отстранял спиннинг и насаживал червяка на крючок негнущимися пальцами.
Малоизвестный поэт Яков Деркач был на четверть евреем. В его родне были украинцы, белорусы, даже хорваты, но он и не думал сменить фамилию или взять хотя бы псевдоним, как советовали в редакциях, – чтил Яков Семенович память своего отца, тишайшего директора ремесленного училища в городе Гомеле.
В предвкушении пенсии он не чувствовал в себе никаких примет старости, наоборот – бросил учительствовать в школе, поработал строителем, сторожем, а в последнее время пристрастился к плетению берестяных изделий: хлебниц, солонок, туесков… Работа его продавалась иногда в художественном салоне, но дешево, себе дороже.
С апреля по ноябрь жил Яков Семенович в деревне, кормился рыбой, репкой и картошкой, писал стихи и медленно думал.
Ему не нравился разбег цивилизации, тем более новой, занесенной ветром перемен; он пытался остановить ее хотя бы в себе, и однажды это получилось, но тормозной след распахал его сознание надвое, а душу наполнил противоречиями. Охотно пребывая в одиночестве, пригласил Яков Семенович прошлым летом давнюю забытую знакомую, прожили они до осени складно и легко, и казалось, ничего уже не изменится. Она уехала в конце августа, а в ноябре, когда Яков явился с рюкзаком сушеных белых грибов, сказала: «Сядь», подняла на него изношенные глаза и сообщила, что встретила «истинного христианина».
Яков Семенович не был «истинным христианином», он и формально не был христианином – все время что-то мешало: сначала запретность – диссидентский холодок по коже всегда раздражал его, затем – поветрие, мода, а теперь, когда все устоялось, принять крещение мешало врожденное целомудрие. И сейчас, отстраняя спиннинг, он думал: как это может быть, что основная христианская добродетель не дает ему обратиться…
– Поздравляю, твои устремления упали на благодатную почву… Будем строить, – весело сообщил Георгий. – Толстосумы согласны.
«Какие толстосумы, какая почва?» – не понял Яков Семенович, а когда понял, рассердился. Часовня была отдаленной его мечтой, неясным звуком, несложившимся размером стихотворной строки, делом глубоко личным.
– Ты разве не мечтал?
«Наверное, где-то сболтнул по пьянке», – сокрушенно подумал Яков Семенович. Часовню надо строить одному, не торопясь: купить досок, сороковки, рассчитать, сколько кубов, – не сложно, самому заготовить бревна – простучать хорошо сухую ель. На купол пойдет осиновый лемех… Эти медленные соображения часто приводили ко сну Якова Семеновича, под шум ветра и лай дальних собак. Это будет когда-нибудь, обязательно, надо только накопить денег, какие наши годы… А пока в активе – две тысячи рублей. Задумана лодка, дощаник, не железяка какая- то, «казанка», и не фанерный штампованный ялик. Будет она черная, смоленая, в три доски, и назовет ее Яков Семенович «Анюта», по имени непутевой дочери. Братья Окуни из-за реки подрядились сшить, как раз за две тысячи со своим материалом. Надо только проследить, чтобы шпангоуты были из елового корня.
– Пойдем сегодня в баню к Митяю, на совещание, – предложил Георгий.
– В баню бы я пошел. Только совещайтесь без меня.
Соберутся они – Митяй, Шурик, Леша, кто там еще… Деньги есть, энергии – вон у Митяя – на Собор Парижской Богоматери хватит… Если захотят – за месяц поставят. Только треп все это. Из них «истинный христианин» – только Георгий. Он и построить может. Правда, это так… памятник самому себе. А Митяй… вон в прошлом году, в засуху, подписал деревню индивидуальные колодцы строить. Буровиков пригнал. Шесть колодцев построили, по шесть колец каждый, по пятьсот баксов. А толку. Воды совсем не стало, даже в двух старых, деревенских. Жuла ушла, то ли временно, то ли навсегда, а главное – население, никак не становившееся народом, теперь точно не станет: старые колодцы были, как- никак, клубом, где и новости можно узнать, и изменения в расписании катера, и стопку выпить, уважить Сан Саныча, пока его баба не видит… Так что, если отказаться от личной, сокровенной часовни и представить ее центром единения… Может быть, хотя вряд ли.
Веером выпорхнули мальки, взбороздил поверхность гладкой воды красный плавник. «Опять окунь, – вздохнул Яков Семенович. – Как все предсказуемо. Ничего, будет дощаник – порыбалим на фарватере судаков и жерехов…»
С совещания Георгий явился навеселе.
– Эти олигархи заявили, – возмущался он, – что пусть сначала скинется деревня, кто сколько сможет, а они добавят.
– И правильно.
– Может, и правильно, только с подписным листом подрядили меня. И должен я, как Чичиков, тормошить эти мертвые души.
– А ты не тормоши, ты обращай. Как… хотя бы апостол.
– Не кощунствуй!
– Давай лучше я выпью, а ты посмотришь, – предложил Яков Семенович. – У нас немного осталось.
– Давай, – рассмеялся Георгий. – Мне, правда, больше не надо. А потом споем.


3.

– Зайдем пока в магазин, не в конторе же торчать, – решил Митяй.
– Пойдем, – вздохнул Шурик, боязливо оглядываясь, не выскочит ли из- за угла толпа поклонниц, заглядывающих в глаза и желающих сфотографироваться на фоне звезды. Он, впрочем, для того и пошел с Митяем, чтобы в случае чего надавить на главу администрации авторитетом Центрального телевидения.
Нет, никто не выскочил из-за угла, даже куры на солнечном дворе не обратили на него внимания. Только в магазине мужик с серой щетиной заглянул-таки в глаза, поздоровался и попросил:
– Браток, дай рубля четыре…
Митяй оглядел полки.
– Ну что, дагестанского? За удачу.
– А как же глава? Неудобно, мы ведь по делу.
– А он, думаешь, трезвый придет?
– Дима, а закусить? – спросила продавщица, протягивая плоскую бутылку коньяка.
Митяя знали в радиусе километров тридцати – молодой, здоровый, богатый, уже не жених, а все- таки…
– Не подумал, – усмехнулся Митяй. – Дай хоть… пакетик крабовых палочек. Только из морозильника, ладно?

Кузьма Егорович прошел в кабинет, на ходу сбрасывая штормовку.
– Вытряхни, Валя, – раздраженно попросил он появившуюся на пороге женщину. – Только не здесь, во дворе, опилок понабивалось, понимаешь.
Глава администрации совмещал должность с коммерческой деятельностью – выкупил у леспромхоза делянку, поставил пилораму.
– Тут к вам приходили, – сказала Валя, вернувшись, – Митяй и еще один… лысоватый.
– Ладно, – буркнул Кузьма Егорович.
В кабинете было прохладно и тихо. Кузьма Егорович успокоился, поправил портрет президента на стене и сел за стол.
– Привет, Егорыч, – возбужденно поздоровался Митяй и сел напротив. – Александра, я думаю, представлять не надо.
Кузьма Егорович одичало глянул на Шурика и неопределенно кивнул.
– Видал, колосовики уже пошли, – затеял Митяй светский разговор.
– Слушай, Дима. У меня забот, понимаешь… Говори, зачем пришел. Пришли.
– Ладно. Давай карту нашей деревни.
Кузьма Егорович подумал, потом нажал кнопку звонка и подождал. Затем резко встал, оттолкнул ногой стул и вышел.
– Лютый какой- то, – удивился Шурик, вслушиваясь в грохочущий голос главы и причитающий женский.
– Это он там лютый, а здесь он…
Вошел Кузьма Егорович.
– Распустились, понимаешь. Электрика вызвать не могут. – Он положил на стол ксерокопию карты-двухверстки. – Так, так… вот ваша деревня. А вот, – Кузьма Егорович послюнил палец и отслоил еще бумажку, – а вот ее генплан. Чего тебе надо?
– А вот, видишь?.. Это я. А это – Леха Благов. А вот тут – лужок на берегу. На отметке двести семьдесят. Горка, выходит. Вот здесь нам и нужен участок. Даже не участок, а так… сотки две.
– Ты, Митяй, с печки свалился, – откинулся на спинку стула Кузьма Егорович. – У вас в деревне все участки проданы. Уже два года как.
– Интересное кино, – опасно задышал Митяй. – Почему я об этом не знаю!
– Да приехали как- то, – миролюбиво объяснил Кузьма Егорович, – ваши, московские, с большими бумагами, ну я и… Хочешь, бумаги найду?
– Егорыч! У нас в деревне ни одна сволочь больше не построится. Это я тебе обещаю. Тем более – бережок. Хрен им, а не бережок. Они, суки, скупили задаром, а потом толкнут. Черножопым или японцам. Аннулируй все на хрен. За давностью.
– Да я и сам… Правда что. Вот в августе два года исполнится – и аннулирую. По закону.
Он закурил.
– Курите, – ласково сказал он Шурику, разминающему сигарету, и придвинул пепельницу. – А тебе зачем? Тем более, две сотки. Площадка молодняка?
– С молодняком погоди. Не наросло еще. Церковь будем строить.
– Чего?!
– Ну, не церковь, конечно, – вмешался Шурик, – а так, часовенку.
– Зачем! Ты же, Митяй, ни в Бога, ни в черта…
– Ты погоди, – нахмурился Митяй. – Народ живет? Живет. Бывает, и по полгода. Да и местных – баба Маша, Славка, Нашивкин… Жизнь трудная? Трудная. И опасная. То Колькин бык забежит, то клещ ребенка укусит… – Он сердито глянул на фыркнувшего Шурика. – Короче, крыша нужна народу. Опять же – на Пасху в Москву ездят. Стыдоба.
Кузьма Егорович повеселел.
– А вы не священник будете? – стрельнул он глазом в Шурика.
– Что-то вроде того…
– Ты что, Егорыч! Это же знаменитый ведущий с НТВ!
– Извините, не признал, – улыбнулся глава администрации. – Когда мне телевизор смотреть… А теперь давайте по существу. – Он прочно установил на столе локти. – Кадила там всякие, свечки жечь будете? Будете. Яйца, куличи на Пасху крошить будете? Будете. А это что значит? Это значит, нужно разрешения пожарной инспекции и санэпидстанции. Пожгете мне деревню да еще холеру разведете. Потом – справку от попа… как там… епархии, что не возражают, а то вдруг вы сектанты какие. Жидомасоны, аум синрикё.
– Во дает, – восхитился Митяй. – Во наезд! Рядом с тобой, Егорыч, Лужков отдыхает. Короче, – он поднялся. – Вот тебе сто баксов, и ни в чем себе не отказывай… Пиши бумагу.
– Ты меня на должностное преступление не толкай, – повысил голос Кузьма Егорович. – Ты…
– А куда тебя еще толкать! Я, знаешь, если толкну…
Шурик взял Митяя за локоть:
– Охолони.
– Как строить будешь? – деловито спросил Кузьма Егорович.
– Как… Молча!
– Да нет, я спрашиваю, где лес будешь брать?
– Понял. У тебя, конечно. С доставкой.
– Вот, поглядите, – обратился глава к Шурику. – Тупой, тупой, а умный! Ну, где мое должностное преступление?
Стодолларовую купюру он положил в нагрудный кармашек.
– Пора, что ли, закругляться. Сколько сейчас?
Митяй кивнул и вытищил из кармана бутылку.
– Дорого же ты мне обходишься, – вздохнул он.

Предстояло еще отовариться – не часто случалось выбираться в большое село с двумя магазинами.
За десять постсоветских лет ничего не изменилось в административном центре. Только над круглосуточным коммерческим магазином трепыхался вылинявший триколор. Избы, впрочем, стояли крепкие, густоокрашенные, исчезли развалюхи с проваленными дворами.
– Вот, смотри, – сказал Митяй, – народ, говорят, бедствует. А крыши новые, заборы вон – металлическая сетка. И везде, глянь – фирменные антенны.
При упоминании об антеннах Шурик поежился.
– Так и в эпоху дефицита тоже холодильники были набиты, – возразил он. – Крутятся как- то…
– Папенька мой, – усмехнулся Митяй, – на пенсию вышел и кинулся бабки зарабатывать. Лекции, консультации. Каждый день домой на бровях приходит. Увезу я его в деревню зимовать. Хочет работать – вот тебе свинки, овечки, корова. Нинка одна плохо справляется. А чтобы не квасил да к Нинке не приставал – маменьку к нему приставлю. Нечего по телефону трепаться да ногти холить… Твой- то как, не спивается?
– Мой не сопьется, – заверил Шурик. – Нажрется, а потом две недели болеет.
– Это хорошо, – позавидовал Митяй.
Поднимая желтую пыль, проехал грузовик и остановился. Из кузова выпал человек в оранжевом пластиковом комбинезоне. Он долго поднимался с колен, сосредоточенно искал центр тяжести, нашел и выпрямился. Грузовик уехал.
– Леня, – сдерживая смех, строго сказал Митяй. – Я же тебе говорил, чтоб ты мне не попадался… Видал? Человек ниоткуда.
Леня поднял белое волнистое лицо. Черты этого лица никакого значения не имели.
– Слышишь, диктор, – прошелестел Леня. – Сними меня на камеру. Надо, чтобы…
– Чтобы что? – с интересом спросил Шурик.
– Я Леня. Пастух… чтобы знали…
– Между прочим, золотые руки, – сказал Митяй. – И пашет, как зверь. Когда пашет. Кстати, это идея…
– Знаю я твою идею.
– Слышишь, диктор, – продолжал Леня. – А хочешь, я с моста прыгну?
– Зачем?
– Для твоего удовольствия. А ты мне – пузырь. Для моего удовольствия…
Леня осел на землю и задремал.
– Может, хоть оттащим его с дороги, – предложил Митяй.

Тяжелые пакеты погрузили в «казанку», Шурик разулся, отвел лодку от берега и вспрыгнул на корму. Глянцевая вода сморщилась и разбежалась вдоль бортов спиральными валами.
– Давай на всю катушку, – сказал Митяй, – что ты ползешь!
«Джонсон» взял тоном повыше, «казанка» вышла на глиссаж, пакеты звякнули и покатились к ногам Шурика. Прибрежные кусты образовывали со своим отражением шары и шарики – изумрудные, малахитовые, нефритовые, нанизанные на желтую полоску береговой тресты. Шурик сделал крутой вираж, вода скомкала отражения, добавила в них свечение перламутра, усложнилась форма, загадочнее стали ассоциации.
– Не так, – замотал головой Митяй. – Пересядем.
Он опасно поднялся во весь рост и шагнул к корме. Шурик изловчился, благополучно разминулся с Митяем и пересел на нос.
Митяй делал крутые петли, сбрасывал газ и резко врубал снова, лодка подпрыгивала на своих же волнах, плясала и раскачивалась.
– Наливай! – крикнул Митяй.
Неохотно поднялась цапля, недовольная изломанным своим отражением, отлетела вперед метров на двадцать и снова воткнулась в тростник. Небольшое облако заслонило солнце, из- под него вытягивались длинные лучи. Набежал легкий шквал, стер с воды глянец.
– Боженька подглядывает, – рассмеялся Шурик. – Видишь, реснички.
Он разлегся на носу и запел высоким пронзительным голосом:

    А я зарою
    Войны топор
    Среди высоких гор,
    Среди высоких гор,
    Я не желаю больше воевать…

– Что это? – прокричал Митяй.
– Драматический тенор!
– Что- что?
– Дра-ма-ти-ческий тенор!
Митяй безнадежно махнул рукой.
К деревне подъезжали тихо.
– Видишь? – Митяй ткнул пальцем в пустое небо над берегом. – Вон там!
– Нет, – понял Шурик, – чуть левее.

4.

– Ну что, Манилов, с тебя и начнем.
Яков Семенович подождал, пока Георгий допьет кофе, взял его кружку, ополоснул вместе со своей, аккуратно поставил на полку. Георгий терпеливо наблюдал.
– Или как? – не выдержал он.
Яков Семенович зашел в комнату и вернулся с деньгами.
– Вот. Две тысячи, к сожалению. Только если это туфта, верни сразу.
– Не туфта. Уже и участок выделили.
– Где? – настороженно поинтересовался Яков Семенович.
– Знаешь бугорок между Митяем и выселками? Над рекой. Там, говорят, когда- то кузница была…
«Ну что ж, пока грамотно, – размышлял Яков Семенович, направляясь к бугорку. – А кузница – не помеха. В этом есть даже какой- то дополнительный смысл».
Какой все-таки смысл, Яков Семенович додумывать не стал – бугор сиял перед глазами крупными чашечками купавы, простоватым лютиком, белым болиголовом и еще чем- то сиреневым. В проплешинах сизого мха выпирали доисторические чешучайтые желваки молодила – бежевые, розовые и нежнозеленые, суровые и беспомощные, как вылупившиеся ящеры. Женщины в резиновых перчатках охотно высаживали их меж садовых своих валунов.
– Потерял что, Семеныч?
Яков Семенович оглянулся.
– А, Коля… Потерял, конечно. А может, нашел… – Он рассмеялся своей многозначительности. – А ты как?
Коля Терлецкий был азартным единоличником из соседней деревни, ухитрялся в одиночку держать стадо коров, помимо коз и овечек, измождаясь и старясь, как портрет Дориана Грея, по мере того как стадо его крепло и розовело. О нем даже сняли художественный фильм, правда, получился он там высокий и красивый.
– Да как… – с досадой ответил Коля. – Трава, видишь, какая? У вас еще ничего, река все- таки, а у нас… Этой зимой обязательно вымрем.
– Ну, ну, ты всегда так говоришь. А пчелы как?
– Пчелы повымерзли, зима вон какая была, вот ты меня понял. А мед… Травы же не было, они по осени сосали все, что попадется; веришь, тлю высасывают. От такого меда – только дрисня.
Он поправил рюкзак на багажнике велосипеда.
– Молочка хочешь? Возьми вот литровку. А я коровок найду, на обратном пути заскочу к тебе – чайком угостишь…
Подул легкий ветерок, тени облаков побежали по лугу, поплыли по голубой воде. Яков Семенович почувствовал, что не справляется с этой кромешной свободой и красотой, и все, что он сейчас сделает или скажет, будет пошлость. «Пойти поспать, – решил он. – А там – как пойдет». По утрам, если ничего не мешало, Яков Семенович молился о том, чтобы не дергаться и не торопиться.

Прежде чем пройти по деревне, Георгий решил завернуть на выселки, к художнику Макару. Денег с них брать не следует – Макар ухитрился в тридцать пять своих лет настрогать четырех девочек; старшей, Василисе, было уже четырнадцать, младшая, Тася, ещё ползала. Многодетность отчасти объяснялась религиозностью – семья соблюдала посты, без молитвы за стол не садились. Из выселок долетали до деревни то детский плач, то щебет, то пение, перекрывалось все это строгими, как ей казалось, окриками черноглазой матери Сяси. Руководила этой оравой молодая румяная теща.
– Я принес вам хорошую весть, – издали сообщил Георгий.
– Благую? – улыбнулась Сяся. – Дядя Георгий, дети уже поели, попейте с нами чаю.
– С удовольствием, – сказал Георгий, нашарил ползающую в траве Тасю и погладил. – Можно сказать и благую. А где сам?
– За водой пошел.
Вышла мать Сяси, Евгения Георгиевна.
– Здравствуй, Женечка, – торжественно поздоровался Георгий и обнял ее за плечо. – Спешу сообщить вам, дорогие мои…
За чаем Георгий рассказал о затее толстосумов, о том, что на испоганенной большевиками почве, на потопленной земле взрастет наконец…
Вошел Макар.
– Здравствуйте, Георгий, – улыбнулся он. – Сяся, а где ведра?
– Какие ведра?
– Вот, хотел за водой сходить.
Теща прыснула.
– Где ж ты был до сих пор? – выпрямилась Сяся.
– Да вот, палитру выжигал возле мусорки. Столько наросло – мастихин сломал.
Макар пошевелил пальцами в разноцветных пятнышках.
– А краску куда девал? – спросила Евгения Георгиевна.
– Теща думает, что я уж совсем, – отнесся Макар к Георгию. – На кучу, конечно. Траву не загадил, не бойтесь.
Евгения Георгиевна схватилась за голову, потом выдохнула и опустила руки.
– Моя компостная куча, – прошептала она.
– Так вот, – продолжал Георгий, – и Митяй, и Леша, и наш милый телеведущий Шурик, хоть он и атеист…
– Козел не может быть атеистом! – запальчиво сказала Евгения Георгиевна.
– Теща тайно в него влюблена, – усмехнулся Макар.
– Очень надо! – пожала плечами теща.
– С деньгами, конечно… – задумался Макар. – Но я могу внести свою лепту… Да! – Он оживился и встал. – Я напишу икону.
– Скрадут, – покачал головой Георгий.
– А я такую напишу, чтоб не представляла художественной ценности. Здоровую. На ДСП. А кому, кстати, посвящена часовня?
Георгий пожал плечами.
– Еще не решали. Соберемся в бане, обсудим. Пиши Спаса, не ошибешься.
– Только мне нужно благословение.
– Неужели в Москву поедешь? – насторожилась Сяся. – Это минимум три дня. Если не четыре.
Макар помолчал.
– Можно и по мобильнику, только где взять…
– Возьми у Шурика, – посоветовал Георгий. – У него крутой. И бесплатный. За счет телевидения. Ничего, пусть бесовские средства массовой информации хоть таким образом снимут с себя часть…
– Здесь не берет, – сказала теща. – Надо, Макарик, в Неклюдово ехать. Кстати, и сахар кончается, и соль, и макароны нужны. Я тебе список напишу.
– Евгения Георгиевна, да погодите. Телефона еще нет, может, не даст. Да и на чем я поеду?..
– Даст, даст. – Евгения Георгиевна вдохновилась. – А поедешь на лодке с Нашивкиным. Он вчера предлагал. Только за бензин надо заплатить.
Она вздохнула.
Капитан третьего ранга Нашивкин руководил некогда военно-спортивной базой – здесь, неподалеку, в трех километрах от деревни. В тяжелые времена база развалилась, но Нашивкин долго еще оставался на должности и размышлял о будущем. В Москве светила ему перспектива сидеть бок о бок на девятом этаже с женой Валей, женщиной культурной и строгой, работавшей одно время в библиотеке министерства Морского флота.
На базе он был хозяином не только самому себе – лакомое место с шлюпочным флотом, флотилией яхт, буксиром, коттеджами и баней делало Сан Саныча Нашивкина человеком авторитетным и важным по всей реке. Не торопясь поставил Нашивкин избу в деревне, благо, в материалах и рабочей силе недостатка не было. И теперь, прочно переселившись, Нашивкин владел неплохой военной пенсией, коровой и телкой, курами-несушками и прочей мелочью. Лодочное имущество разошлось по начальству, но осталась у Нашивкина «казанка» с мотором «Прогресс» и два легких и вертких ялика. Жена Валя очень скоро дослужилась до клички Таможня – Сан Саныч редко оказывался в мужском обществе без присмотра.
– Фамилия меня подвела, – засмеялся Нашивкин, когда мотор наконец завелся. – Будь я Шевронов, или Галунов, или Лампасов – давно стал бы адмиралом при такой бабе.
Он достал из вещмешка стеклянную баночку с крышкой.
– Давай, Макар, ты первый.
– Не рано ли, Сан Саныч? – с сомнением спросил Макар.
– Самое время. Полчаса туда, полчаса обратно, да там час – мне еще надо к председателю заскочить совхоза, или как они теперь, ООО, – глядишь, к приезду выветрится. Таможня, конечно, унюхает, но все- таки не криминал. Главное – мороженое ей довезти. А правда ли, что Митяй собрался казино в деревне строить? Был я когда- то в казино, в молодости, когда в загранку ходил… Только какой навар с Машки да Васьки? – Он захохотал. – А моя Таможня стриптизершей будет.
– Не знаю, – уклончиво сказал Макар, – может, и казино. Или шапито. Посмотрим.
Набив рюкзак бакалеей, прихватил Макар еще огурцов с кабачками, самых крупных. Он догадывался, что попадет от тещи, но ничего не мог с собой поделать: Макар был убежден, что все крупное – самое лучшее.
Теперь оставалось главное – отдышаться, сесть в тенечке и позвонить. Если нет отца Александра в храме, значит он дома. А вот если где- нибудь на лекции или в епархии…
Три прерывистых звука означали, что связи нет. На экране высветились английские буковки. Как же так, а теща была уверена…
– Не берет? – Пацан свесился с велосипеда, гарцуя на одной ноге. – А ты возле столба попробуй. Лучше – вон возле того. Там вчера говорили.
– Спасибо, – пробормотал Макар, взвалил рюкзак, подхватил сумку и поплелся к столбу. Времени оставалось минут сорок – Нашивкин будет ждать под мостом.
Было три часа пополудни, жесткое солнце стояло почти в зените, травы на обочине кукожились и жухли, казалось, на глазах. Сельская улица тянулась на три версты, изредка ее пересекали вкось медленные прохожие, да утки панически перебегали дорогу перед редкими автомобилями.
У столба связи не было. Макар вернулся в прохладный полутемный магазин, купил бутылку холодного пива и сел на крашеные истертые ступеньки. Надо спокойно все обмозговать. «Если бы мне дано было родиться заново, я хотел бы быть деревенским хлопчиком». Нет, это не то. О чем же? Может, пойти на почту и заказать разговор? Но почта в дальнем конце села, добрести туда за оставшееся время невозможно, да и не работает наверняка…
В мерцающем контражуре возникла призрачная оранжевая фигура.
– Дай допить, – сказала фигура. – Я Леня, пастух, знаешь? – Он глянул на телефон в руке Макара. – Ты эту звонилку выкинь к херам. Не помогает. – Он залпом допил пиво. – Пойдем, я тебя соединю. А ты, мужик, откуда?
Узнав, откуда Макар, Леня заволновался:
– Слышь, мужик, а правда, что Митяй конюшню строит для рысаков?
– Может, и конюшню, – рассмеялся Макар.
Леня подвел его к столбу.
– Здесь я уже был, – огорчился Макар. – Не берет.
– У меня возьмет! – Леня наклонился и уперся руками в колени. – Залазь на горб!
– Хуже не будет, – вздохнул Макар, огляделся по сторонам и вскарабкался на Леню. Леня раскачивался, как Останкинская башня, но на ногах стоял прочно. Связи не было.
Заскрипел тормозами «ЗИЛ», водитель с равнодушным любопытством рассматривал акробатов. Макар покраснел и спрыгнул.
– Что, Леня, бабки куешь? – спросил водитель. – А ты – иди сюда.
Он вышел из машины.
– Становись на подножку и дуй на крышу кабины.
– Алло, алло! – Макар захлебнулся от радости. – Отец Александр, здравствуйте! Что? Я говорю – здравствуйте. Алло, алло! Батюшка, благословите на иконопись! Что? Это Макар, Макарик. Да, я далеко, я в деревне, я по мобильнику. Что, офигел? Ну да, срочно надо. Что – вуаля? Валяй? С чем- чем? С Богом? Ну да. Спасибо, отец Александр. Приеду – расскажу. Целую!
Макар огляделся сверху, увидел водителя и повторил:
– Целую!
Водитель усмехнулся:
– Ты бы слез, а?
С облегчением Макар подхватил свою ношу и пошел к мосту.
– Эй, сектант! Богомаз! – закричал Леня. – Ты мне ничего не должен?
– Ах, да, – смутился Макар, выгреб из кармана мелочь и добавил десятку. – Вот, извини.

Нашивкин был навеселе, видимо, добавил в ООО, но светился покоем: все у него получилось, и мороженое запаковано в несколько листов крафта, а Таможню он не боится – хорошая она.
– Вот видишь, – грустно сказал Нашивкин, когда бывшая его база проплывала мимо лодки, – всё разграбили, всё. И в бане крыша провалилась. А веришь, Макар, – вечерняя поверка, матросики мои, спортсмены, в белых гюйсах, яхты светятся в сумраке, и буксир: ду-ду-ду – приваливает, а на буксире гости… – Он беспокойно покрутил головой. – У тебя ничего нет?
– Нет, – ответил Макар и спохватился. – Вообще-то есть, как я забыл, для вас же и прихватил, в благодарность, так сказать…
Нашивкин покачал бутылку на ладони, будто взвешивал «за» и «против», и вздохнул.
– Нет, пока не буду.
Он сунул бутылку на самое дно мешка.


5.

Славку Георгий обнаружил на лугу – тот втыкал в землю железную арматуру с веревкой.
– Стрижет, как этот… серульник, – указал Славка на телку. – Только и успеваю переставлять. Покурить есть?
Георгий не курил, но всегда имел при себе полпачки «Примы» на всякий случай, для разговора. Они уселись тут же, на старинной оплывшей меже.
– Вот ты мне, Жора, скажи: зачем! – начал Славка.
Георгий промолчал, понимая, что вопрос риторический, что Славка разматывает длинный монолог.
– Зачем! Он здесь без году неделя, а уже хочет обосрать всю деревню. А я здесь родился, бабка моя в тридцатые годы ячейку разводила.
– Какую ячейку?
– Разве не знаешь? – Славка прищурился от дыма. – Комсомольскую.
– То-то ваши комсомольцы, – возбудился Георгий, – землю загубили. Где Волга? Нет великой русской реки, а есть цепь каналов и водохранилищ, есть заболоченные пахотные земли, есть сгнившие раритетные леса… Вон деревня ваша где стояла до водохранилища? Рай земной! А где сейчас? Кочкарник, неудобья. Это даже дачники чувствуют…
Славка озадаченно смотрел на Георгия. Монолог получился, только не его, не Славкин.
– Погоди, дай сказать. Старое теперь не вернешь. Так не губи хоть новое. И где придумал – на бугре, на самом видном месте. Теперь понаедут… Мне-то что, мне даже лучше – молоко будет куда отдавать. Только – зачем!
– Кажется, догадываюсь. Ты про Митяя? Тогда я должен возразить…
– Какой Митяй, – раздраженно сказал Славка. – При чем тут Митяй! Митяй хороший мужик, всегда, как приедет, и бутылку привезет, и чаю, и покурить, а денег – не берет. Нехорошо это. Я не нищий.
– Так кто же тогда?
– Кто, кто. Мудак с мотоблоком.
– А- а, – догадался Георгий, – Ванечка! И что же он натворил?
– Дай еще сигарету, – потребовал Славка. – Натворил. Он собирается вон там, на бугре, строить базу отдыха. Для новых русских. С причалом, с блядями легкого поведения.
– Ты что-то напутал, Славка. Речь идет о…
– Ничего я не напутал. Он мне сам сказал. Участок, говорит, в полгектара засажу серебристыми елками. Как в обкоме. Срамота какая…
– Ну, это мы еще посмотрим.
– Что ты посмотришь?
– А то, что участок этот уже за нами.
– За кем это за вами?
– Не знаешь? За Митяем, и за мной, и за Яковом Семенычем.
– Семеныч? Он же еврей!
– Так что?
– А то, что он этот участок и продаст. Тому же Ванечке… Хер, язык не поворачивается так его называть. Ласково. Продаст Семеныч участок, пока вы спать будете.
– Эх, Славка, – улыбнулся Георгий, – послушай, какую я тебе сказку расскажу…
Славка скучал, пока Георгий рассказывал, скучал настолько, что даже не перебивал. Выслушав, вынес приговор:
– Ни хера у вас не получится.
– Почему это! Дело хорошее.
– Потому и не получится. Во-первых – материала нету. Во-вторых, где вы возьмете мастеров? Потом: купола нынче не делают. Секрет утерян. Я сам по радио слышал. И колоколов нет.
Георгий рассмеялся:
– А колокол и не нужен. Это же не церковь, а часовня.
– А без колокола на хера она нужна, – обиделся Славка. – Все равно, если и достанете – разворуют и пропьют. Тот же хохол из Шушпанова. Или Ваучер из Кокарихи. А потом придет мудак с мотоблоком.
– Прямо Апокалипсис какой- то, – развеселился Георгий.
– Пока, не пока, а… дело, может, и хорошее, – неожиданно заключил Славка.
– Слава Богу. Так поможешь?
– Как я помогу? – Славка искренне удивился.
– Денег дай.
– Денег я дам. Только немного. Я их не печатаю.
– Дай сколько можешь.
– Погоди, – Славка встал и, выпрямившись, застыл. Ноздри его затрепетали, как у пойнтера на стойке.
– Пойдем в избу, – сказал он.
В избе он решительно сбросил подушку с кровати. На скомканной серой простыне скупо посверкивала нераспечатанная бутылка «Гжелки».
– Вот, привезли в подарок. Чуднaя больно. Я такой и не пил. Пусть, думаю, побудет целая, сколько сможет. Ты ее, Жора, возьми – и побереги. Ты человек надежный. А как построите собор – мы ее и выпьем.
– Спасибо, – растрогался Георгий. – Я тебе, Славка, завтра другую принесу. Пей на здоровье.
– Принесешь, не принесешь – это как Бог даст, – солидно рассудил Славка. – А теперь – пойди. Я по хозяйству.

Соседями Славки были Маргаритки, мать и дочь. Они были крупноваты для такого нежного имени, но гармоничны. Обе были учительницами, старшая преподавала в старших классах, младшая – в младших. Изба им досталась крепкая, светилась внутри выскобленными бревнами. В палисаднике покачивались высокие «золотые шары», шевелились гиацинты, мальвы отливали голубой и розовой эмалью.
Маргаритки встретили Георгия на крыльце.
– Привет Маргаритам, – бодро поздоровался Георгий.
– Привет Мастерам, – ответили Маргаритки. – Заходи, Жоржинька, – сказала старшая, – да не разувайся, оботри хорошенько.
– Георгий, а вы действительно князь, как про то бают на деревне?
– Грузины, Маргаритка, все князья, а евреи – и вовсе цари.
– Тогда – вот, – Маргаритка протянула руку для поцелуя.
– И чему вас только в школе учат, – рассмеялся Георгий, целуя руку.
– Жоржик, у нас уха поспевает, – сказала старшая. – Надеюсь, отведаешь с нами?
– Надейся, не надейся – конечно, поем. А что за рыба?
– Красноперка. Ритка с утра наловила. Одиннадцать штук. Правда, мелкая…
– Уха делается так, – Георгий уселся поудобнее. – Сначала, в пустой воде…
– Эх, Жоржик, – на глазах у старшей выступили слезы. – Ты мне рассказываешь. Когда был жив Сережа, вся деревня была в лещах. А теперь – лодка вон вся рассохлась, удочки едва живы, и то потому, что Ритка время от времени пользуется.
– Покажи лодку, – решительно сказал Георгий. – Я займусь.
Перевернутая лодка на заднем дворе утонула в зарослях крапивы и кипрея. Зеленая краска облупилась, пошла клочьями, под ней трескалась голубая, обнажая рыжий грунт. На борту след от белил помогал еще прочесть «Маргарита».
– Давай стамеску, – вздохнул Георгий. – Пакля есть?
– И пакля есть, и краска, и даже битум, – ответили Маргаритки, – только неудобно. Ты ведь куда- то шел…
– Все мы движемся в одном направлении непрестанно. За ухой кое- что расскажу.
Часа полтора Георгий с младшей Маргариткой циклевали лодку, старшая дважды выходила звать их к столу, пока наконец Георгий не отложил инструмент.
– Лиха беда начало. Завтра приду.
– Завтра я уеду, Жоржик, – сказала старшая, – у меня выпускной вечер.
– Жалко. А ты?
– А я остаюсь, – повела глазами Маргаритка.
– …Так вот, дорогие мои, – начал Георгий, похвалив уху, – выходите вы на рассвете. Роса сверкает, жаворонок голос подает, над рекой туман, а на фоне тумана – стройная, как невеста, в резном уборе легкая часовенка с маковкой, окутанной благодатью… А если серьезно – живем мы здесь кто растительной жизнью, кто – скотской, а только не человеческой…
Маргаритки переглянулись.
– Мы вчера только говорили, – сказала старшая, – что хорошо было бы построить посреди деревни пирамиду Голода. А часовня – еще лучше. Там энергетика посильней. Нам, между прочим, домашний доктор прописал посещение храма. От стрессов. И еще, сказал он, полезно ходить в гости. Разумеется, к хорошим людям.
«Хоть так, – грустно подумал Георгий. – Все во благо».
– Рита, найди там, сама знаешь, тысячу рублей, – решительно сказала старшая. – А кто еще дал?
– Да вы первые, – соврал Георгий. – С кого ж еще начинать! Давайте я вам расписку напишу.
– Господь с тобой, Жоржик, какая расписка…
– А теперь – десерт, – объявила младшая. – Чай, кофе, конфеты. Мам, может, по рюмашке?
– Вроде рановато. Ты как, Жоржик?
– Обязательно. Мне ведь сейчас к Ленским идти. А там – не приведи Господь.
– Есть у нас немного коньяка. Правда, «Московский».
– Годится. Лишь бы не грузинский.
– Как патриотично, – засмеялась младшая.
Солнце повернуло к закату, золотило сквозь тюль выскобленные стены. Пустая бутылка из- под коньяка по всем правилам поставлена на пол, отпотевала на столе початая бутылка водки, отбрасывала призрачную тень на блюдце с маслинами. Притихшие Маргаритки, склонясь головами, сидели на кушетке, реял над ними богатый обертонами голос Георгия:

Вот я богохулил,
орал, что Бога нет,
А Бог такую
из пекловых глубин,
Что перед ней гора
заволнуется и дрогнет,
Вывел
и велел – люби!

6.

На Остратовом острове в поисках земляничной поляны Яков Семенович натолкнулся на белый гриб. Он даже вздрогнул от неожиданности. Грибы в этих краях ждут к середине июня, но когда они появляются – первые, подберезовики на тонких ножках, – по деревне проносится легкий шорох: то ли выдох облегчения, то ли вдох предвкушения. Самые завзятые – тот же Ванечка – уходят в лес на рассвете, прочесывают березовые поляны, ковыряют палкой в бору прошлогоднюю хвою, оставляют метки у незнакомых грибниц. Набрав корзину, по деревне проходят с отрешенным видом, скромно прикрыв добычу листиками земляники или луговыми цветами.
Солнце пронизывало папоротник, светилось в хвоще, прочая трава была мелкая и яркая, будто выкрашенная специальной травяной краской.
Гриб стоял высокий, слегка выгнувшись, как молодой олень или как юный прапорщик в лосинах. Яков Семенович обошел его со всех сторон, огляделся, как кошка перед пожиранием пойманной мыши, и бережно, чтоб не повредить грибницу, выкрутил из земли. Ему даже послышалось потрескивание упругих корешков. Он опустился на колени и медленно пополз, аккуратно, как страницы, листая кустики травы. На десятой или одиннадцатой странице обнаружился еще один – маленький, величиной с просфорку. Его Яков Семенович оставил до послезавтра – пусть подрастет, если, конечно, не срежет Ванечка или не раздавит коровье копыто. Остратов остров – любимое место Кольки Терлецкого и его стада.
Появление грибов отвлекло Якова Семеновича от неприятной и почти не решаемой проблемы: братья Окуни из-за реки дали знать, что лодка будет готова через неделю, и намекнули, что держать они ее долго не будут, – подождут пару дней и толкнут за милую душу. Желающих – только скажи.
Дома, в Москве, лежат какие-никакие деньги, но бросить всё и уехать и вспомнить, что существуют забытые чужие люди, и редакции с взаимными неопределенными обязательствами, и, наконец, ненавистный, фальшиво раскрашенный телевизор, не говоря уже о душном метро и копоти в небе… А нырнуть, туда и обратно, не получится – Яков Семенович знал себя хорошо.
За черными липовыми стволами, за коричневыми еловыми мелькали солнечные пятна, чистые и простодушные, как детские голоса. Яков Семенович вышел в редкий березняк. Трава здесь была высокая и запутанная, только возле самых стволов оставались места для произрастания или, по крайней мере, поиска грибов. Белые больше не попадались, попалось несколько подберезовиков, но оказались они не по возрасту рыхлыми. Березняк сменился прохладным бором с треском дятлов и эхом кукушек, в бору было чисто, словно выметено и посыпано серой хвоей. Сосновые корни то и дело перебегали тропинку, далеко краснела пачка от «Мальборо». Яков Семенович выругался и положил ее в корзинку. «Узнать бы, чья, да оторвать что-нибудь», – с досадой подумал он, с досадой же осознавая, что не узнает и, тем более, не оторвет. «Какой сегодня день?» – праздно вспоминал Яков Семенович и похолодел: воскресенье сегодня, катер уйдет в четыре, и до пятницы – выбирайся как хочешь.
Он глянул на часы – половина первого. Еще ничего, он успевает. Нищему собраться – подпоясаться. Можно идти не торопясь, но и не отвлекаясь. До брода в заболоченном ручье, отделяющем остров от материка, придется делать крюк, а впрочем, можно и так, напрямик. Все равно переодеваться в городское. Яков Семенович зачем- то попробовал кроссовкой теплую воду и пошел по проливу, цепляясь за стебли кувшинок и лилий. Дно было неприятное, илистое, при каждом шаге слегка засасывало. Он для эксперимента приостановился и с трудом выдернул ногу. Шутить не надо.
Оказалось глубже, чем он предполагал. Яков Семенович поднял корзинку на уровень груди, намокали уже полы штормовки. Не успел он пожалеть о своем безрассудстве, как дно стало тверже и выше, и вот уже от ветерка захолодели колени. Выбравшись на берег, Яков Семенович разулся, вылил воду из кроссовок, выжал носки, снял штаны и улыбнулся. Все хорошо, главное – не суетиться. Минут через пятнадцать он отправился дальше, объясняя себе, что мокрые штаны – не так уж плохо в такую погоду.
На светлой поляне увидел Яков Семенович опрокинутую корзинку под сосной, а на сосне, на высоте около трех метров, скорчившегося на ветке Шурика. Кожа на его лбу была натянута до блеска, лицо от боли стало старое и семитское, как у птенца.
– Саня, что ты там делаешь?
Шурик заворочался.
– А, это ты, Семеныч. Язва, блин, прихватила. Мочи нет.
– А зачем же на дерево залез?
– Если б я мог провалиться сквозь землю, я бы провалился. Деваться некуда.
Шурик осторожно слез с дерева и поморщился.
– Обычно ношу с собой «Омэз», а тут, как назло, дома оставил. Кретин. Мобильник взял, а лекарство оставил.
Яков Семенович достал из нагрудного кармана сухарь, завернутый в чистую бумажку.
– Погрызи. Поможет.
– Думаешь? – Шурик неуверенно взял сухарь.
– Грызи, грызи. А чем ты, собственно, питаешься? В физическом смысле.
Шурик кисло улыбнулся.
– Колбасой. «Дошираком».
– До чего?
– Тебе не понять, Семеныч. Новое поколение выбирает «Пэпси». «Доширак» – это такой суп в коробочке. Разведи кипятком и ешь. Очень удобно.
– Вижу. Гадость какая…
Шурик вытер порозовевший лоб.
– Отпустило, кажется. Ну, что набрал?
Яков Семенович протянул корзинку.
– Красавец, – залюбовался Шурик. – На острове? Я смотрю, ты мокрый. Свалился где- то?
– Да нет, гулял. А у тебя?
– Ничего. Пять или шесть подберезовиков. Да и те завяли, – он перевернул корзинку и постучал кулаком по днищу. – Вон, даже прилип. Слышишь, Семеныч, а ты давно сетку ставил?
– Ой, давно. Лодки у меня пока нет.
– Давай сегодня поставим. У меня две сетки классные. Четверка, по тридцать метров. Финские. А ялик у Нашивкина возьмем. Я его даже, кажется, купил. Точно не помню.
– Интересно. Только четверка – говно, – закапризничал Яков Семенович. – Хотя бы четыре с половиной. – Глаза его загорелись и тут же погасли. – Да нет, Саня, не выйдет. Я на пароход.
– Что так?
Яков Семенович рассказал Шурику о своей заботе.
– Ты, что, совсем без денег?
– Было как раз две тысячи. Да я потратил.
– Как можно потратить в деревне две тысячи?
– Прогулял, – лаконично ответил Яков Семенович. – Пойдем, что ли?
– Погоди. Никуда ты не поедешь. Сейчас зайдем ко мне, я тебе денег дам. А вечером сети поставим. Мыслимо ли – сейчас в Москву.
Яков Семенович прислушался к себе. Нет, в душе возражений не было, было только облегчение и благодарность.
– Годится, – ответил он. – И в четверке подлещик хорошо застревает. И линь. А щуке – все равно. Если не порвала, то так закутается…
Шурик достал пачку «Парламента» и закурил.
– А кто у нас, Саня, «Мальборо» курит? – вспомнил Яков Семенович.
– А, это у тебя в корзинке. А я думаю, чтo это Семеныч закурил, уж не влюбился ли…
– Так кто все- таки?
Шурик задумался.
– Нет, не знаю. На острове нашел? Это, наверное, браконьеры с залива.
– Браконьеры – это те, кто сети ставит?
– Разумеется.
Смеясь, они вошли в деревню.
– У меня долгострой, – оправдывался Шурик. – Молдаване сбежали, надо кого- то искать.
– Ты не тяни. К осени покрыть надо – кровь из носу. А то погниет к свиньям собачьим. Столько затрачено, – Яков Семенович сокрушенно покачал головой.
– Да найду я мужиков, – сердито сказал Шурик. – Не тренди, Семеныч, опять живот заболит.
– Ладно. Как же ты в этой времянке? Да без печки.
– Я ведь наездами. Мне хватает. Так, бабоубежище.
– Кстати, кто будет часовню строить? Митяй не говорил?
– Не знаю, Семеныч, и знать не хочу. Я в ваши игры не играю. Дам бабки, как обещал, и все дела. Можете за меня свечку поставить, если хотите.
– Как же тебя угораздило старую избу раскатать? – приставал Яков Семенович. – Еще бы лет пять простояла.
– Где- то ж надо строить. Решил одним махом.
– А ты знаешь, что на порушенном месте нельзя дом возводить?
– Все это предрассудки, Семеныч.
– Предрассудки, Саня, да заблуждения – это и есть культура.
– И религия, – легкомысленно добавил Шурик.
– Религия, Саня, – это заблуждение Бога. И не нам судить.
– Ишь, как заговорил. Прямо как Георгий.
– Георгий так не скажет. Для него это кратко.
– Погоди, Семеныч, сейчас деньги вынесу. – Шурик нырнул во времянку и тут же вернулся. – Рублей оказалось мало, вот тебе сто долларов.
– Спасибо. Только где я разменяю?
– Это уж твои проблемы. У того же Митяя. Дай говна, дай ложку, – проворчал он. – Значит, часов в девять у тебя?
– Да, и лекарство не забудь. А мобильник оставь.
– Ладно, – улыбнулся Шурик.

7.

Славка напутал: не собирался Ванечка ничего такого строить у реки. Да, хотел он приобрести этот участок, но с целью обыкновенной и понятной – для женившегося недавно сына. Место он выбрал красивое и удобное – на другом конце деревни, так что и навещать легко и приятно, и невестка не прибежит за солью. А что касается серебристых елок, Ванечка пошутил, а Славка не понял.
– Вы глава администрации, вам и решать, – улыбнулся Ванечка, показывая крупные блестящие зубы. – Порядок, ухоженность и умеренное овощеводство гарантирую, – рассмеялся он. – Бесхозная земля вряд ли украшает вашу территорию.
Кузьма Егорович одичало рассматривал перекидной календарь. Как объяснить этому дачнику с приличными манерами, что овощеводство он может засунуть себе в задницу, что земля уже продана, причем дважды, что в Леонове по пьянке утонул участковый, а на пилораме сгорел трансформатор…
– Я вам уже говорил, – почти засыпая от безнадежности, сказал он, – что участок этот принадлежит РПЦ, хотите – поезжайте туда, поговорите, Бог милостив… Я-то что могу сделать?
– Я вас уверяю, что Православной Церкви на этот бережок наплевать, ни даже не заметят.
Кузьма Егорович проснулся и прислушался.
– А я живу здесь тринадцать лет, человек я уважаемый, между прочим – флейтист камерного оркестра…
– А хоть барабанщик! – взорвался Кузьма Егорович. – Как тебе еще объяснить!..
– Я полагаю, десять тысяч рублей помогут решить свои проблемы хорошему человеку.
– Что вы сказали?!
– Даже пятнадцать тысяч. Это, между прочим, пятьсот американских долларов.
– Я… сейчас… милицию вызову, – задохнулся глава, вспомнил об утонувшем милиционере и попросил плачущим голосом: – Гражданин, а пошел бы ты на хер, я тебе просто морду набью…
Ванечка встал и пошел к выходу.
– Эй, – окликнул Кузьма Егорыч, – прирежьте к своему участку пять соток, кто там будет мерить…
– Уже прирезал, – усмехнулся Ванечка и вышел.
Кузьма Егорыч зашел в бухгалтерию. Две женщины, бухгалтер и секретарь, посмотрели на него с досадой.
– Пьете? – с отвращением спросил глава и рухнул на стул. – Налей, Валя. Что-то мне хреново сегодня.
– Тебе еще на делянку идти, – напомнила бухгалтер.
Кузьма Егорович махнул рукой.
Секретарь Валентина нырнула под стол. Раздалось бульканье.
– Давай, Егорыч, – протянула стакан Валентина, – будь здоров.
– Вот сволочь, – оживился глава, нюхая баранку. – Как бы я людям в глаза смотрел!..

«Значит, это не слухи, про часовню», – размышлял Ванечка, сворачивая на лесную тропинку.
Смешные люди. Изживают сами себя и возрождаются в виде плесени. Эта популяция думает, что станет народом, если будет молиться. Это стадо рассчитывает на небесные пастбища. Нет никаких пастбищ, а есть собственность Русской Православной Церкви. Эти-то всё понимают. Ну, станут они новым счастливым народом. И нагородят они новых свобод и запретов, с тем чтобы преодолевать их по мере своего хамства. И снова – дрянь и плесень. Вышли из мрака и уйдут во мрак. Он, Ванечка, прекрасно отдает себе в этом отчет.
Так уж случилось, что ты появился на свет вследствие биохимических процессов. Вселенная бесконечна в пределах понимания человека. Для него, Ванечки, это семьдесят- восемьдесят лет времени. И столько же пространства. А сейчас ему сорок пять. И он добротно оснащен для жизни. Носу его мог бы позавидовать любой рыцарь Круглого стола. Ноги его длинны и упруги, он может исходить десятки километров в день, нисколько не утомляясь. Он силен и одинок, как лесной зверь. Нет, не царь зверей – Ванечка трезво оценивает свои возможности, он рядовой и качественный зверь, быть может, лис.
Все контакты в жизни сводятся, по существу, к двум функциям – встрече и поглощению. Грибов, которых ты не нашел, просто не существует. Ты должен встретить гриб и съесть его – это единственная реальность. И, с другой стороны, съеденный тобой гриб подтверждает факт твоего, Ванечкиного, существования. А наткнется на тебя, паче чаяния, царь зверей и произойдет поглощение – это будет так же справедливо.
Если у тебя есть семья, ты должен о ней заботиться – это твое, кровное. Если у тебя есть работа, ты должен делать ее хорошо, хотя бы для того, чтобы ни в чем не давать слабины. Он, Ванечка, играет на флейте тридцать пять лет и считается хорошим, очень хорошим музыкантом. Смешные люди – как будто музыка может быть хорошая или плохая. Это – данность, как лес или пища. Сам Ванечка лишен тщеславия или честолюбия. Честолюбие – это тоже пресловутая духовность, только извращенная. А музыку нельзя любить или ненавидеть. Нет, ненавидеть, пожалуй, можно, если она препятствует встрече и поглощению. Желудок такой же орган, как и сердце, с той только разницей, что чаще требует внимания. А флейту Ванечка ненавидит безусловно – она предметна, а значит встречена, но не поглощена, она всегда при нем, она мешает маневру. Она с детства стоит перед глазами, как фотография дальнего родственника, ставшего за много лет ближе и отвратнее, чем мать родная… Что ж, по-волчьи жить – по-волчьи выть. Даже если ты одинокий лис.
Надо уметь общаться на всех уровнях, и не случайно это быдло называет его Ванечкой. Не Ванькой, заметьте, и не Иваном Валерьевичем. Он им нужен. При нем, обходительном, обаятельном, к тому же известном музыканте, они чувствуют себя значительнее. А он, Ванечка, использует их по мере надобности. Встреча и поглощение.
Вот только с этим микробом из администрации ничего не вышло. Слишком уж дремуч и ничтожен. Это прокол – следует выработать технологию обращения с подобными или инструмент, что-то вроде интеллектуального пинцета. Успех не должен быть относительным – это как некачественная пища. Тут надо хорошо подумать – осознанных гадостей людям делать не стоит, это сближает с ними, кроме того, возможны рикошеты.
Перед Кокарихинским болотом на пути Ванечки возникло Колькино стадо. Упругой поступью он пошел напрямик, протискивался между шершавыми боками, почесал за ухом телку, выбрался наконец на открытое пространство и остановился. Перед ним стоял черный бык. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Ванечка повел носом и почуял опасность. Бык медленно, не сводя с него глаз, наклонял голову.
– Ничего, Егорыч, ничего, все в порядке, Егорыч, – приговаривал Ванечка, выставив руки, как бы показывая, что он без оружия, и пытался боком пройти мимо. Бык поворачивал голову Ванечке вслед и стал переминаться на передних ногах. Ванечка внезапно сделал рывок, оказался сзади, оскалился, туристическим ботинком ударил изо всех сил быка по гениталиям и побежал. Бык взревел, передние его колени подогнулись, но он тотчас же вскочил и, не оглядываясь, потрусил за стадом.

8.

Георгий постучал и, не услышав ответа, вошел в избу. После солнечной зелени комната казалась погруженной в коричневый мрак, пахло чем- то кислым и жирным. С лежанки неохотно поднялся Василий, шаркая, присел к столу.
– Здорово, – отрешенно сказал он.
– Болеешь, – отметил Георгий и выложил на стол пачку ранитидина. – Вот, Шурик прислал.
– Это какой Шурик?
– С телевидения. У него тоже язва.
– А, – сказал Василий и неуверенно добавил: – спасибо.
Это слово казалось ему слишком чувствительным, почти стыдным.
– А что болею, так сам виноват. Я, Егор, выпил этой водки, чтоб не соврать, с Иваньковское водохранилище. Как еще движок держит. Как увижу, так и пью. Даже во сне. И блюю во сне. То есть снится, что блюю. Как поблюешь – всегда легче.
Вошла Маша. В темном мужнином пиджаке она выглядывала, как больная птичка из варежки. Георгий был ей почти ровесником, но она вполнемогла сойти за его бабушку.
– Доброго здоровьичка, Егор, – Маша увидела лекарство. – Ой, спасибо вам, я сейчас молочка приготовлю. И творожку…
– Сядь, Маша, – удержал Георгий, – не надо ничего, всё есть.
– Спасибо. А мой- то, видите, совсем помирает. – Она заголосила: – Господи, что ж теперь будет, за что ж ты нас…
Василий закашлялся.
– Прекрати, дура. Устраиваешь тут… репетицию.
– Жрать надо меньше, – спокойно сказала Маша. – А у нас такая беда, Егор, такая беда… – Она опять заплакала.
– То срачка, то пердячка, – буркнул Василий.
– Что еще?
– Нельку знаете, соседку? Курица наша случайно забрела к ней. Что с курицы взять? Разве она понимает? А эта зараза собаку на нее натравила. Напрочь в клочья изодрала. А курица, между прочим, несушка была… Как мы теперь без яичек…
– Тебя послушать, это мне яйца оторвали, – сердился Василий.
– Уж лучше б тебе, – спокойно сказала Маша. – Толку-то… Я, Егор, семьдесят лет живу здесь, с места не сходила, так дал Бог дачников… Извините, дачники тоже разные бывают.
– Ничего, ничего. Ну, хоть заплатила?
– Заплатила… Она, сволочь, двадцать рублей принесла. Это за мою курицу. Да у нее одна ножка Буша, поди, девятнадцать стоит на рынке. Вы мне, говорит, потраву устроили. Ваша курица, говорит, весь китайский лук склевала. Что еще за китайский лук? А я и говорю: «Рoстишь китайский лук – вот и поезжай себе в Китай, хакаманда одномандатная!»
Георгий, как на театре, отвернулся и фыркнул в сторону.
– Ничего, Маша, Бог мошенницу накажет. Кстати, дома она?
– Кто?
– Да Нелька же.
– Вот уж я за ней со свечкой не хожу. Помирать будет – воды не подам!
– Будто!
– За молоком, говорю, ко мне не ходи! Я и Славке наказала: не давай этой проститутке молока!
– Послушался?
– Как же! Экономика, говорит, Машка, должна быть экономной, ты в мои дела не лезь, и я в твои не буду. Вот и весь сказ. Тогда, говорю, не давай хоть навоза. У нас ведь как: у кого говно, тот и барин…
– Ладно. – Георгий поднялся. – Пойду я.
– Погоди. А правда, что ты ходишь, побираешься на церковь?
– Правда.
– Что ж молчишь?
– С вас-то что взять?
Маша пошуршала в углу и обернулась:
– Вот. Пятьдесят рублей хватит?
– Хватит, Маша, – сказал Георгий. – Хватит. Еще останется.
В сенях он услышал Машино бормотание:
– Все берут, берут… Хоть бы кто дал.
– Бог отдаст, дура, сказано тебе, – равнодушно ответил Василий.

Нелли выпрямилась над грядкой, поправила выбившиеся из-под косынки бесцветные волосы.
– Здравствуйте, – настороженно поздоровалась она.
Этот беспризорный грузин вот уже несколько лет мелькал на деревне. Вроде бы друг Якова Семеныча, но они редко появлялись вместе. Да и разные они. Этот – видный еще мужчина, важный, но общительный, с развевающимися седыми кудрями. А тот, Яков, – чувырло какое- то, еще шестидесяти нет и ни одного седого волоса, а все равно – дедок, как еще скажешь…
– Бог помочь.
– Спасибо,– вяло сказала Нелли. – Вроде июнь, а горит всё. Воды вон в колодце – на донышке. Насос забивается…
Исчерпав тему, она вопросительно уставилась на Георгия.
– А вы от Машки? Нажаловалась, небось?
– Вы это о чем? – рассеянно спросил Георгий. – А что, Володя дома?
– Володя уехал. На похороны. Родственник у нас умер. Вроде и старый, а все равно жалко.
– А вы почему не поехали?
Нелли досадливо помяла поясницу.
– Да ну, не люблю я похорон. А вы, собственно, по какому вопросу?
– Вы, вероятно, слышали, что деревня собирается строить…
– Митяй – это еще не деревня, – усмехнулась Нелли. – Уж не знаю, какие он преследует интересы, только он нам не указ.
– Но не только ведь Митяй. Еще Леша Благов…
– Ой, Лешка-то, Лешка! Вообще умора!
– Еще Шурик с телевидения…
– А этот! Несет в своем телевизоре что ни попадя. Красуется. Уши вянут. А правда, что он женился на…
– И еще – Яков Семеныч. И я, наконец.
– Вот вы порядочный человек, – Нелли стянула резиновую перчатку и помахала рукой. – Вспотела вся. Вы порядочный человек, хоть у нас и не прописаны. Зачем вам это надо?
– Так вы примете участие? Или Володю дождаться?
– Причем тут Володя? – помрачнела Нелли. – Нет, мы не увлекаемся.
– Чем? – не понял Георгий.
– Ну, всей этой божественностью. Святостью. Мы, медицинские работники, материалисты: Бог дал, Бог взял.
– Не понял, – заинтересовался Георгий.
– Я вам вот что скажу, – рассердилась Нелли. – Я хирургическая сестра. У меня на руках каждый день умирают люди. Куда ваш Бог смотрит!
– Бог, между нами, создал людей бессмертными. Мы сами себе навредили первородным грехом…
– Не надо. Я никогда не грешу. Не так воспитана, – покраснела Нелли.
«Какая тоска», – подумал Георгий и стал следить за коршуном, планирующим над лесом. Тот высоко зависал, стоял неподвижно, плавно кружил над чем-то, снижался и вновь зависал. От верхушки сосны отделился ворон, крупным махом пошел навстречу. Коршун исчез.
– Взять хотя бы Чечню, – долетел издалека голос Нелли.
– Чечню оставьте, – поспешно сказал Георгий. – Мы так зайдем далеко.
Чечня ныла и не заживала на душе Георгия вот уже лет сто пятьдесят, если не более.
– Послушайте, – устало сказал Георгий. – Бог не лекарь. Скорее бакенщик. Видели вешки на реке? Красная означает мель, белая – фарватер. Помни об этом и плыви как хочешь. Вот и весь Бог. А если он, по-вашему, лекарь – так ему ведь платить надо.
– Да, – оживилась Нелли. – Как платят нашему брату – хоть ложись и помирай. Если бы не приватные доходы…
– Вот видите! А Бог не бюджетник. Он лечит исключительно блатных. Зато блатным может стать каждый. Стоит только обратиться. Засим – всего хорошего.
– Постойте. А что, вы уже обошли кого-нибудь? Дают?
– Дают.
– А есть список? Можно посмотреть? Просто любопытно.
– Нельзя, – жестко сказал Георгий. – Тайна вклада.

От напряжения у Георгия стянуло затылок, заболели плечи, как после тяжелого физического труда. Солнце стояло высоко, воздух от жары искривлялся над землей, искажал травы. Испарения срывали пух с одуванчиков, парашютики вздымались, сверкая на фоне дальнего леса, и исчезали в белом небе.
Хотелось все бросить, хотя бы на сегодня, но дело есть дело, тянуть нельзя, пока Митяй не остыл. Предстояло зайти к Андрею Ивановичу, а это, вроде, не так противно.
Андрей Иванович в этом году вышел на пенсию, но в его слегка погрузневшей фигуре угадывался молодой шкодливый очкарик. Он прикинулся, что не догадывается о цели визита Георгия, повел его по участку, хвастая своими новостройками.
– А вот в этом теремке я тещу держать буду. Она у меня, красавица, будет в окошке сидеть с резными наличниками. Я электролобзик купил. Пойдем, покажу наличники. Узор сам нашел в каком-то каталоге. Там, правда, вологодские кружева. А что теперь делать – времени много. Вот – баню смастырил. Не хуже, чем у Митяя. Давай помоемся?
– Да погоди. Я сейчас был у Нелли, это что- то!..
– Наш Георгий был у Нелли, – запел Андрей Иванович, – сунул хмели ей сунели!..
Из дома выглянула жена Зина, покрутила пальцем у виска, приветливо поздоровалась.
– Совсем сдурел, старый.
– Да, так я почему про Неллю. Достала она меня. Нет ли у вас чего… вмазать?
Андрей Иванович потупился.
– С этим – к Зинке. Тебе она нальет. Я думаю.
– Георгию – налью. А ты давай, включай свой лобзик.
Граммов тридцать все-таки досталось Андрею Ивановичу.
Георгий, выпив стопку, зажмурился. Расправились легкие, наполнились кислородом, вздымали Георгия над грешной землей. В висках перестало стучать, пальцы перестало покалывать…
– Я всю жизнь обличал коллективизацию, рыдал над страданиями раскулаченных, но куркульская психология – это смертельно.
– Георгий, так что там с часовней, насколько реально? – спросила Зина.
– Я думаю, вполне. Я, собственно, и пришел…
– А кто строить будет? – спросил Андрей Иванович.
Он стоял в позе начальника, слегка расставив ноги, склонив набок голову и глядя в пол.
– Я – зодчим. А рабочих найдут.
– А у тебя есть строительное образование?
– Строительного нет, – рассмеялся Георгий, – зато – опыт филолога и литератора.
– Не понял, – нахмурился Андрей Иванович.
– Шабашки! Кроме того, я лично построил уже две часовни. Профи, можно сказать.
– Я почему спрашиваю, – серьезно сказал Андрей Иванович. – Я инженер-строитель с сорокалетним стажем. Был и начальником ОКСа, и замом по строительству… Все это не так просто. Одной документации…
– Не боись, Иваныч, – засмеялся Георгий и добавил со славкиной интонацией: – Нынче куполов не делают. Секрет утерян. Ничего. Прорвемся.
– Смотри, – сказал Андрей Иванович, – тебе жить. Что от меня требуется?
– Ты, Андрюша, как выпьешь, так ничего не понимаешь, – покачала головой Зина. – Деньги нужны. Понимаешь? День-ги!
– Пойдем, порешаем, – Андрей Иванович обнял Георгия за плечо и повел по дорожке, выложенной метлахской плиткой. Вскоре они вернулись.
– Зина, принеси пятьдесят долларов. В бумажнике. И налей нам по чуть-чуть, за успех нашего безнадежного предприятия.
Когда Георгий ушел, Андрей Иванович снял очки, заморгал и потер переносицу.
– Мы договорились, – сказал он, – что остатки материала – ну, там бревна могут быть, обрезки, доски наверняка останутся – я заберу. Все равно, не я, так Нашивкин утащит.
«Кто еще остался? – вспоминал Георгий. – Белявских нет, Матросовых нет, а Надежда в этом году и вовсе не появлялась. Остались Крыльцовы, а те, слава Богу, по пути».
Витька Крыльцов сидел на лавочке у калитки. Завидев Георгия, обрадовался:
– Вот ты-то мне и нужен, – заявил он и стал подавать лицом непонятные знаки. – Пойдем к машине, там что- то с трансмиссией…
Галя, его жена, остановилась с тяжелым березовым бревном на плече и крикнула издали:
– Что он в машинах понимает?
– Понимает, – заверил Витька и снова стал мять лицо.
– Понимаю, – откликнулся Георгий.
Витька открыл дверцу горбатого «Запорожца» лет сорока, неизвестно как здесь очутившегося, среди бездорожья. В салоне было душно, как в бане, зеленая муха, бившаяся в изнеможении о стекла, пулей вылетела наружу. Он приподнял сиденье, достал наполовину опорожненную бутылку и страстно прошептал:
– Давай!
Пить горячую водку, согнувшись в духоте, было так нелепо, что Георгий рассмеялся. Отказаться было нельзя – Витька терпеливо сидел у калитки, высматривал случайного прохожего. Это было безнадежнее поплавочной рыбалки.
Когда они вышли из машины, Галя стояла уже у забора.
– Денег не дам, Жора, и не проси. Мы люди простые, крестьяне, нам поклоны бить некогда – вкалывать надо. Это у вас в Грузии – палку воткнешь, и мандарины повырастают.
– Это ты-то крестьянка? – удивился Георгий. – Ты же в Москве живешь и на фабрике работаешь, если не ошибаюсь, мастером.
– Все равно крестьянка. Видишь, бревна какие таскаю, пока этот тунеядец собутыльников отлавливает. Допили хоть?
Витька ошеломленно покачал головой.
– Горе мое луковое, – нежно сказала Галя, – пидорас вонючий! Нет, правда, Жорка, мы вот матери дров наготовим – и назад. И когда еще приедем… На хрена нам твоя церковь!
– Нет так нет, – согласился Георгий. – Зато честно.

Яков Семенович тесал из березового столбушка кормовое весло.
– Нашивкин заходил, – сказал он, не отрываясь от работы. – Ты его обошел, он обиделся.
– Ох ты. А я никак не мог вспомнить, кого забыл. Было такое ощущение. И что?
– Сам принес. Триста. Только, говорит, скажи князю, если Таможня спросит – я дал четыреста. А сотню я, говорит, заныкаю. В конце концов, кто в доме хозяин!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1.

Яков Семенович проснулся в предчувствии постороннего звука. Он прислушался. Все домашние звуки были на месте – за стеной, в горнице, всхрапывал Георгий, топотали и катили что- то в подполе мыши, потрескивал сам по себе старинный глечик на полке, муха шуршала в пучке прошлогоднего зверобоя. Приснилось, наверное.
Яков Семенович распахнул окно. Небо на востоке было цвета спелого крыжовника, свежий воздух принес запах смородинного листа, холодной воды, мокрой древесной коры. Полуоблетевшие запоздалые соловьиные всхлипы еще наполняли кроны, но уже не выплескивались из них. На краешке водостока скопилась капля росы, оборвалась, гулко булькнула в темной глубине бочки. Потом вторая, третья…
Яков Семенович вздохнул и стал одеваться, но сквозь шорох одежды посторонний звук наконец донесся. Он был из прожитой кем-то жизни, знакомый, но не ощущаемый прежде, архивный или музейный. Это была флейта.
Флейта вскрикивала, бормотала, вздрагивала, как дворовая девка в руках постылого барина, дергалась, пытаясь вырваться, оторваться от презрительных губ и мстительных пальцев, задыхалась и горько голосила. Улетала, опустошенная, далеко-далеко, задремывала, забывалась и, очнувшись, грохалась на колени.
Яков Семенович нахмурился и закрыл окно.
У берега стояла свежевыкрашенная битумным лаком лодочка. Братья Окуни привели ее вчера вечером, и Яков Семенович оставил ее на ночь на воде для испытания. Он привязал к носовому брусу тяжелый якорь – трак гусеницы – и оттолкнулся.
Георгий предлагал вчера разбить по традиции о бушприт бутылку если не шампанского, то хотя бы пива, но Яков Семенович отказался, ссылаясь на то, что трудно будет подобрать на дне все осколки. «И что за привычка устраивать балаган на ровном месте…»
Лодка не кособочила, слушалась кормового весла, но была недостаточно легка. «Да лодка ли виновата, – элегически размышлял Яков Семенович, – силы не те. Где твоя былая легкость…»
Бесцветное солнце стояло уже над лесом, туман потерял невозможную свою окраску, стал белым паром и быстро улетучивался. На тростниковых топких островках посередине реки темнели бобровые хатки.
Яков Семенович бесшумно проплыл мимо. Раздавались громкие всплески, шорохи, какой- то скрежет – бобровая деревушка просыпалась. Лодку обогнала широкомордая бобриха с младенцем на спине, глянула неодобрительно и поплыла дальше. Яков Семенович бросил якорь на завале фарватера, на пятиметровой глубине, и размотал донную удочку…
        
Да разве я о смерти говорю?
О жизни, что похожа на зарю,
Поскольку хороша и мимолетна.
Об этом все поэмы и полотна.

Сначала утро – яркая денница,
Потом закат, вечерняя заря,
А после прожитое долго снится,
Тысячелетья тлея и горя…

Про смерть – в начале жизни говорится…*

К вечеру прорвался на бережок трелевочный трактор с лесом, и следом – грузовик с пиломатериалами. Сопровождали груз трезвый пастух Леня и тридцатилетний парень из соседней деревни, мордатый и рыжий. Кличка его была Ваучер – вероятно, прозвали его так за сходство с известным экономистом, но, скорее, по созвучию с его родным именем Вовчик. Вовчик кличкой остался доволен, ему казалось, что это настоящее ковбойское имя. Ковбой Вовчик был под следствием – застрелил по весне своего приятеля. Пили, поссорились, и Ваучер попросил: «Постой, не уходи никуда, я только домой, за ружьем, застрелю тебя к херам». Вернулся и застрелил. Сам и явился с повинной, да только заминка какая-то вышла, отпустили его под подписку, к неудовольствию окрестных жителей. На совещании в бане Митяй заявил, что нанимает этих мужиков в помощники Георгию, за месяц поставят, делов-то… Леня пахарь безотказный, если не давать ему пить, а Ваучер будет тише воды… Возникло сомнение, крещены ли они и могут ли некрещеные принимать участие в такой стройке, но отъезжающий в Москву Шурик эти сомнения развеял: раз окрестить их невозможно, достаточно просто хорошо помыть и попарить. С деньгами разобрались: улыбнулись скудным деревенским пожертвованиям и добавили сколько нужно.
– Кой черт связались с этим неошкуренным лесом, – ругался Леша Благов, – что тут экономить! Взяли бы на комбинате две готовые баньки да друг на друга…
– Нельзя, – отвечал Митяй. – Слово делавара. Егорычу тоже жить надо.
Чистый пригорок, заваленный бревнами и досками, вызывал у Якова Семеновича беспокойство и раздражение – не верилось, что не останется так навсегда.
– Под углы камни нужны, – озабоченно сказал Митяй. – Что скажешь, прораб?
– Вообще- то можно и обойтись. Постройка легкая…
– Легкая! Все у тебя легкое! В общем, так. Леня, бери тачку и шуруй по дворам. Совсем оборзели со своими японскими садами. Начинай прямо с меня.
Женщины погнали Леню куда подальше. Особенно возмущалась Зина.
– Нужны еще деньги – ради Бога! А камни не трогайте, это святое.
Георгий мысленно видел уже часовню во всей красе, во всех узлах и деталях, но, трезво порассуждав, решил, что эскиз все-таки нужен. Эти господа наверняка захотят посмотреть картинку, да и с рабочими легче разговаривать. Надо попросить Макара нарисовать покрасивее.
Он застал художника в полужилом чердачном помещении, служившем мастерской, когда там не играли дети. Макар сидел на топчане перед этюдником и наклонял голову то влево, то вправо.
– О, Георгий, – удивился он и смутился. – А я вот… этюд пишу.
На листе оргалита были изображены оливковый бугор на фоне скудного неба, серая вода и, почти по центру, светлая часовенка с черной шатровой крышей и золотистым куполом. Ее продолговатое отражение было мутно и печально.
Макар нашарил на полу пачку «Беломора» и закурил.
– Я, когда в деревне, люблю «Беломор» курить, – будто оправдываясь, сказал он. – Вроде бы… естественней.
Георгий молча рассматривал картину, она ему нравилась, хоть и была, на его взгляд, слишком реалистична. Но часовню он представлял не совсем так.
– Нормально, – похвалил он. – А можешь для меня нарисовать ее отдельно и покрупнее?
– Понял, – кивнул Макар. – Подача называется. Может, лучше на бумаге?
– Как говорит Колька Терлецкий, вот ты меня понял, – рассмеялся Георгий. – Только проследи за пропорцией. Слишком она у тебя вытянута. И крыша почему- то черная.
Макар раздавил окурок о блюдце.
– Если рассматривать часовню просто как культовое сооружение, она может быть какой угодно, хоть на этот чердак купол поставь. Будет такой… дом церковного быта. Только православная часовня – это не капище. Понимаете, Георгий, очень важен образ. В данном случае деревянное зодчество Севера, а мы ведь почти на Севере, предполагает…
– Конечно, Макарик, дорогой ты мой… А где у тебя крыльцо? Оно, как я понимаю, должно быть с западной стороны, если алтарь на востоке.
– Во-первых, в часовне нет алтаря…
– Да, но свято место, – усмехнулся Георгий, – иконостас…
– Ладно, но это же не эскиз. Так, картинка.
– Это я понимаю. А что во-вторых?
– Во-вторых, встретил Андрея Ивановича. «Ты, – говорит, – будешь рисовать эскиз?» С чего, думаю, он решил? «Так вот, вход должен быть со стороны деревни, а не Митяя. Чтоб люди по прямой, вереницей, как журавли…»
– При чем тут журавли? – Георгий закашлялся от смеха. – Это называется гуськом. Эх, коммунистическое прошлое одолевает еще Андрея Ивановича. Все субботники снятся. Хотя он, скорее, жертва. Только кто виноват, что Митяй живет западнее?
Макар взял кисть и одним махом примазал справа крыльцо.
– Лезет, черт, прости Господи, – ворчал он. – Притопить надо… Ладно, уже лучше. Вы правы, Георгий, – Макар повертел головой, – так богаче. Только если она не будет вытянута – отражения не будет видно. А часовня без отражения – деньги на ветер…


2.

Воскресным утром уехал Георгий в Москву за благословением.
Строго говоря, это был не катер, а довольно большой теплоход с буфетом в объемистом салоне и верхней палубой. А катером его называли жители по привычке – лет пятнадцать назад ходил по реке катер вместимостью человек тридцать, набивалось в него по шестьдесят и более, с козами, саженцами, рулонами рубероида. Ходил он ежедневно и по всей реке, причаливая везде, где могли быть люди.
Теплоход же ограничивался двумя рейсами в неделю и был почти пуст – старушки с козами вымерли, саженцы укоренились на участках яблонями и сливами с вымерзающим в майские заморозки цветом, билеты подорожали, а новые жители предпочитали добираться своим ходом – на собственных автомобилях и собственных лодках.
В пятницу Яков Семенович встречал Георгия на причале. Причала, собственно, не было – была узкая яма в устье ручья, в эту яму медленно, с опаской и входил теплоход, вытягивал лебедкой носовой трап на песчаный берег.
Подошел Славка, присел на корточки, свесив тяжелые руки между коленями.
– Что, Семеныч, встречаешь кого? – без интереса спросил он и уселся на траву, вытянув ногу.
– А ты?
– Мне встречать некого, – строго ответил Славка, словно обвиняя Якова Семеновича в пустячном занятии, – я в буфет. Сколько там?
Яков Семенович посмотрел на часы.
– Еще двадцать минут. Если не опоздает.
Славка молча кивнул.
По залитой солнцем реке катились круглые розовые облака, в прибрежном тростнике что- то чавкало, стрекотали кузнечики.
– Разочаровался я в корове, – неожиданно сказал Славка и замолчал. – А телка непутящая, – после паузы добавил он.
– Не греши на корову, Слава, – возразил Яков Семенович. – Лучшее молоко на деревне.
– Говно корова, – отвечал Славка. – Ей уже двенадцать лет. Сдам на мясо, а осенью помру. Тебе сколько?
– Пятьдесят восемь.
– Вот. А мне шестьдесят три.
Яков Семенович не стал, как полагается в таких случаях, горячо возражать и доказывать, что это не возраст, из уважения к Славе он промолчал.
Из-за излучины донесся низкий гул, перешедший вскоре в отчетливое бормотание, – теплоход приближался.
Из темного салона, зажмурившись на солнце, вышла женщина в пестрой широкой юбке и розовой кофточке, осторожно сошла по трапу, волоча тяжелую сумку, обернулась к теплоходу и прощально замахала руками с такой пылкостью, что капитан высунулся из рубки и вопросительно приложил к уху ладонь. Славка подождал и, увидев, что никто больше не выходит, неторопливо поднялся по трапу.
«И это всё?» – разочарованно подумал Яков Семенович и повернулся было, чтобы уйти, но женщина его окликнула:
– Скажите, пожалуйста, где я могу найти Якова Семеновича?
– Это я, – сказал Яков Семенович и вопросительно замолчал, выжидая.
Женщина обрадовалась, погладила Якова Семеновича по предплечью и протянула ладошку:
– Ксения Пирогова, Ксюша. А вам письмо от Егория.
Яков Семенович сел на траву и достал очки. Ксюша улеглась у его ног и внимательно его разглядывала.
«Дорогой Яков, – писал Георгий. – Посылаю тебе Ксюшу – человека беспримерного таланта, девочку чистую и трогательную. Покорми и обогрей. Теперь о нашем: хождения мои по мукам в раскаленной Москве печалят меня и раздражают. Чиновники от епархии не чета лопоухим правительственным. Эта окопавшаяся за толстыми церковными стенами партийная номенклатура только и может, что торговать табаком и винищем. Простейший, казалось бы, вопрос – благослови, так нет – посылают по инстанции, к тверскому епископу о. Виктору. Обращался к своему духовнику, о. Владимиру, тот благословил – куда он денется, – но подтвердил, что этого не достаточно. Что поделаешь, улажу кой- какие дела и подамся в Тверь. Оттуда доберусь на перекладных. Буду, таким образом, в конце следующей недели. Засим – обнимаю. Твой Георгий. P.S. Приглядись к девочке. Она потрясающа! Помоги ей».
– Ну что, Яша, – спросила Ксения и сморщила в ожидании маленькие губы, – всё в порядке?
– Пойдем, – кивнул Яков Семенович и вскинул на плечо сумку.
– Боже, какой воздух, – плясала на тропинке Ксюша, – какая воля! Можно просто Яша, да? Смотри, Яшик, и у вас полынь! В наших волгоградских степях немножко не такая. – Она растерла стебелек и понюхала. – Хороша для прекращения беременности. Что, я тебя смущаю? – Она взяла Якова Семеновича за руку и заглянула в глаза. – Не сердись, Яшик. Я просто ошалела от воздуха и света.
– Пришли, – выдохнул Яков Семенович и убрал лопату, прислоненную к двери. Лопата означала, что хозяина нет дома. – А откуда ты, между прочим, взялась? Я о тебе не слышал.
– Мы с Егорием познакомились весной, в Цветаевском доме. На вечере писателей Поволжья. И вот – на днях – такая чудесная встреча в храме. Он мне все рассказал. А ты веришь в часовню?
Яков Семенович поморщился.
– Нет, это замечательно, я так и вижу на закате светлую…
– Проходи, – он подтолкнул Ксюшу в прохладные сени. – Спать будешь в горнице.
– На егорушкиной постели, – захлопала в ладоши Ксения.
– Ты садись, не мельтеши. Отдыхай. А я сейчас уху подогрею.
– Ой, печка! – обрадовалась Ксюша и громко, с придыханием, рассмеялась. Она обняла печку двумя руками и приложилась щекой к шершавой глине, как будто это была березка.
Пока Яков Семенович возился с посудой, Ксюша вынула из сумки кусок сыра, колбасу, банку маринованных грибов, чай и кофе. Затем, напевая «пам-пам-парам-па-па-па», вытащила двумя пальчиками бутылку водки.
– Мы с тобой, Яшик, пировать будем!
Из глубины сумки появился чемоданчик, то ли кейс, то ли…
– А это у тебя патефон?
– Какой ты темный, Яшик. Прямо как Егорий. Это ноутбук, компьютер в смысле.
– Зачем тебе в деревне компьютер?
– Я, Яшик, не только отдыхать приехала. Я работать буду.
Двумя руками она вытащила из сумки толстую рукопись.
– Это роман. Уже шестой.
– Куда столько? – искренне удивился Яков Семенович.
– Вообще- то я поэтесса, – Ксения опечалилась, – только кому сейчас нужна поэзия!
– А раньше кому она была нужна?
– Мне есть что сказать, – продолжала Ксюша, – тем более сейчас, когда доступны архивы. Ну что, за знакомство? Я не так уж молода, Яков, как кажусь. У меня сын подал документы в Гуманитарный университет. – На глазах Ксении выступили слезы.
– Я слышал, что поступить туда без блата практически невозможно. Разве что за большие деньги.
– Ну… Егорий со своими связями!
– Я, кажется, понимаю, – с досадой сказал Яков Семенович, – отчего в епархии бюрократы.
– Что ты, Яшик, что ты! – поспешно округлила глаза Ксюша. – Это же рядом, в двух шагах! Всего пять минут!
Вечерело, водка пилась медленно и неохотно, Яков Семенович задремывал под исповедь Ксении. У нее трое детей, младшие дома, в Волгограде, с отцом и бабушкой. Волгоград – дымная и пыльная индустриальная провинция, немногочисленные творческие интеллигенты ненавидят друг друга, и все вместе – Ксюшу за ее талант и непримиримую честность. Делать там нечего, нужно укорениться в Москве и постепенно перетащить детей и маму, а муж пусть остается, ему и там хорошо. Для этого нужно работать и работать, издавать и раскручивать, Георгий уже ведет переговоры в издательстве «Предлог»…
Яков Семенович проснулся:
– Это тоже в двух шагах от епархии? Или от университета?
– Какой ты злой, Яшик, – Ксюша рассмеялась и хлопнула его по руке. – Давай я тебе стихи почитаю.
– Потом как-нибудь. Лучше уберем посуду. А то мухи…
Ксюша, напевая, проворно убрала со стола, мыла тарелки в эмалированной миске. Яков Семенович оттаял.
– А скажи-ка, Ксюша. Вот ты молодая все-таки девка. А Георгию скоро семьдесят. Не слишком ли… велик дисбаланс?
– Ну и что, Яшик? – пожала плечами Ксюша. – Я, когда постарею, возьму себе молодого. А Егорий – замечательный. Я без ума от Егория.
– Ну, ладно, – вздохнул Яков Семенович. – Ты тут разбирайся, а я пойду лодку конопатить. Течет, зараза.
Вечером, когда Яков Семенович писал письма при настольной лампе, Ксюша тихо вошла и придвинула табуретку.
– Яков Семенович, – жалобно сказала она. – Давай я тебе почитаю из романа.
Ксюша читала о страданиях наследницы престола Анастасии в сыром бараке Гулага, о заветном перстне с инициалами августейшей родительницы. Речь повествования была изысканна, осатанелая духовность перемежалась дымящейся наваристой порнографией.
– Это будет бестселлер, – объяснила Ксюша.
– Зачем тебе это надо, – огорчился Яков Семенович.
– Какой ты глупенький, Яшик! Жить надо сейчас! Отчего бы и тебе не написать…
– Нет уж. Только после вас, – вздохнул Яков Семенович.

3.

Макар уныло ковырял целину у забора – понадобилась теще среди лета очередная порция гороха для деток. Мало как будто.
– Здравствуйте, – раздался женский голос. – А есть кто-нибудь из взрослых?
Макар растерянно огляделся – дети, вроде бы, еще спят.
– Ой, – смутилась женщина и рассмеялась. – Я имела в виду, кто-нибудь из женщин.
– Да-а? – вопросительно откликнулась Евгения Георгиевна, появившись на крыльце.
– Здравствуйте. Я с того берега. К вашему Славе за молоком иногда хожу. А муж в лодке сидит. Я что хотела… Могла и у молодого человека спросить, но женщины, мне кажется, ближе к таким вопросам… Это правда, что вы строите часовню? Ну, не вы, а…
– Правда. Правда и то, что главный строитель исчез. Поехал за благословением и уже две недели как…
– Но ведь построят?
– Я думаю, да. И материал завезли, и ребята там вроде ковыряются, шкурят.
– В таком случае, – женщина развернула зажатый в кулаке носовой платок, – мы хотели бы принять посильное участие. Вот, не передадите ли, кто у них главный, семьсот рублей? Не Бог весть что, конечно, но от души.
– Конечно, передадим. Спасибо. Вот Макар сейчас и отнесет к Митяю.
– К Митяю не пойду, – с тоской сказал Макар, глядя вслед уходящей женщине. – Вот Георгий приедет…
– Когда еще приедет! Тебе надо, Макарик, держать это в голове?
– Я лучше Якову Семенычу отнесу.
– Прекрасно. И отнеси.
– Когда?
– Да хоть сейчас. Горох подождет. Не к спеху.

От выселок до избы Якова Семеновича было метров триста, и Макар с наслаждением вкушал каждый свой шаг. Нельзя сказать, что его не выпускали, но для праздных прогулок нужен веский повод, а повода такого Макар не находил, прежде всего в себе. Проходя через перелесок, он вильнул даже в глубину, метров на десять, и тут же был одарен крепким подосиновиком с бледно-розовой шляпкой. Всё не с пустыми руками к Якову Семеновичу. Макар не писал с натуры, еще в студенчестве бросил это бесполезное занятие и сейчас, глядя на испятнанные солнцем чешуйчатые стволы сосен, он лишний раз убеждал себя в правоте.
Если Яков Семенович на рыбалке, придется сразу возвращаться домой, хотя можно выйти на бережок и покричать и помахать рукой.
Яков Семенович лежал на кровати, глядя в потолок.
– О, ангел-производитель, проходи, – обрадовался он. – На ловца и зверь бежит.
– Что ж я такого зверского совершил?
– Сейчас совершишь. А ты, собственно, каким ветром?
Макар объяснил и передал деньги. Яков Семенович вздохнул:
– Вот куда он пропал! Все горит синим пламенем. Да и кто сказал, что должно получиться! По Сеньке и шапка.
– У вас, вроде, девушка какая-то завелась, – попробовал Макар сменить тему, но тема не сменилась, а стала острее.
– Вот именно, – взревел Яков Семенович, – девушка… Конь с яйцами, а не девушка. Одно хорошо – уже неделю убегаю из дома, шкурю с мужиками. Мужики тоже: у Ваучера руки вообще не растут, ни откуда. А этот, Леня, все время лыбится. Хотя, может, и грешу – а вдруг у него гримаса такая, парез или что там… Ладно, Макарик, у меня к тебе дело. Поможешь, раз уж пришел?
– С удовольствием, только если не долго.
– Пойдем, покажу.
За домом на высоких перекладинах красовалась среди зелени черная лодка.
Макар прищурился.
– Интересно, – склонил он голову набок.
– Пупок надорвал, пока тащил от берега. Текла немного. Видимо, дерево было не выдержанное. Ничего, проконопатил, залил герметиком, теперь не течет. А надо, Макарик, белое слово написать, «Анюта», с двух сторон. Белила есть. Эмалевые. Вот только кисти нет. У тебя ведь наверняка…
Макар задумался. Идти домой за кисточкой. Дети уже, скорее всего, проснулись. Сяся глянет проникновенно черными своими глазами и дружески, понимающе скажет: «Ты можешь идти куда угодно, ты свободный человек, только у меня не восемь рук, и у Таси температура, и мама не железная». Вот это «куда угодно» у нее особенно хорошо получается.
– Обойдемся без кисточки. Нет ли у вас, Яков Семеныч, плотной бумаги? Можно оберточной. Трафарет вырежем и тряпочкой оттампоним.
– Я всегда говорил, Макарик, что ты великий художник. Карл Брюллов. Сапожный нож пригодится?
Макар провел по бумаге две параллельные линии и покрутил головой.
– Не крупновато ли? – кротко спросил Яков Семенович.
– В самый раз, – бодро ответил Макар и, подумав, убавил два сантиметра. – Теперь в самый раз.
Пустячная эта работа заняла более часа. Яков Семенович двумя руками прижимал трафарет, Макар на корточках терпеливо тыкал полусухой тряпочкой. Работать было неудобно – Яков Семенович, нависая, толкал Макара в спину твердым животом.
– Ну вот. А перемычки потом соединю, когда приду с кисточкой.
– Что ж, мастер, это дело надо обмыть…
Макар беспокойно глянул на небо.
– Уж скоро закат. Мне, наверное, пора. Небось, беспокоятся.
– Ну, прямо Золушка, – усмехнулся Яков Семенович. – Давай хоть по рюмашке, я долго не задержу.
Под кустом терновника он поставил на табуретку миску холодной жареной рыбы, кружку с какими- то бобами, оказавшимися молодой картошкой – вот, копнул куст на проверку, – открыл стеклянную банку.
– Эта дура привезла маринованные грибы. Сюда, в деревню. Представляешь? Что ж, попробуем.
– А где она, кстати?
– Шляется где-то. У нее полная деревня корешей. Может, у Маргариток, может, у Нелли. Она это называет «пойти в люди». Да ну ее. А ты заметил, Макарик? Чем меньше нам нравится человек, тем больше мы о нем говорим. Мимо добра мы проходим, не замечая, а зло не оставляет нас равнодушными. Как это с точки зрения богословия?
– Так ведь еще Гумилев, Лев Николаевич, заметил, что исторические периоды темнее всего для нас в годы относительного благополучия.
– Что ж, Макарик, давай выпьем за белые пятна истории. Ты не бойся, – засмеялся он. – У меня всего одна бутылка. Так что не засидимся. Есть, правда, перегородки грецкого ореха на спирту, но это лекарство от щитовидки.
После второй рюмки Макар успокоился. Небо на западе вызревало оранжевым и малиновым, туча, похожая на щуку, плыла поперек заката.
– Давайте за Тасю, – предложил Макар. – У нее сегодня температура.
Ветерок пробежал по темным травам, пронизанным стелющимся солнцем.
– Тихо! – сказал Макар и поднял палец. – Соловей.
– Ну и что, – удивился Яков Семенович. – Да они все лето…
– Нет, нет, – ответил Макарик. – Алябьев!..
Они прислушались.
Из сумрачной глубины деревни высоко переливался хорошо поставленный голос Ксюши.
– А, вундеркинд, – узнал Яков Семенович. – Она говорила, что консерваторию окончила, поди ты, думал, врет. Ну, давай за святое искусство.
Он растерянно повертел пустую бутылку и аккуратно положил ее под куст. Оглядел табуретку, посмотрел под ноги.
– Странно. Вроде и не пролили. Когда ж успели?
– А не пора ли нам, Яков Семенович, подлечить щитовидку?
– В самый раз. Сейчас принесу. А ты пока прокашляйся. Петь будем.
Едва стемнело, упали первые капли дождя, крупные, торжественные, и тут же зарядил обложной, будничный, бесстрастный.
Яков Семенович крепко держал Макара за талию, в другой руке у него болталась щука – подарок деткам. Шлепая набухшими башмаками по светящимся в темноте лужицам тропинки, они пели, на удивление стройно:

Еще не вся черемуха
Тебе в окошко брошена.

Еще не скоро молодость
Да с нами распрощается,
Люби ж, покуда любится,
Встречай, пока встречается…

– Встречай меня, хорошая… – пропел Макар жене и замолчал, глядя куда- то вперед, в будущее, как народоволец, готовый ко всему.
– Мама, посмотри на него, – простонала Сяся, – мокрый, грязный и совершенно бухой. – Она сверкнула глазами на Якова Семеновича. – Спасибо, дядя Яша. Хоть привели.
Евгения Георгиевна рассмеялась, разряжая обстановку.
– А глаза его березовые строги и печальны… – пропела она. – Оботри мужа и уложи спать… Какой дождь, как же ты, Яша, домой доберешься? Да ты трезвый! – пригляделась она.
– Я, Женечка, к сожалению, никогда не пьянею. Такое мое еврейское счастье.

На рассвете хлопнула входная дверь, задребезжало в сенях ведро. Яков Семенович выглянул – на пороге стояла мокрая Ксюша, улыбалась размазанным лицом. Дождь не прекращался.
– Ты, конечно, взрослый человек, – сдержанно сказал Яков Семенович, – но если дома не ночуешь – предупреждать надо.
– Прости, Яшик, – проникновенно ответила Ксюша. – Я слушала флейту. Это волшебно!
– Всю ночь?
– Всю- всю, до капельки! Я поглощена!

4.

Нашивкин сидел у окна и, покуривая, скучал. Валя уехала в Москву, на обследование, но внезапная свобода не радовала, а угнетала, и бесконечный дождь шипел в траве, и руки не к чему приложить.
Проводив Валю на катер, сделал Нашивкин попытку напиться для порядка, пошел к Митяю. Тот, хоть и выставил, был неприветлив и раздражен. Эти хреновы мракобесы мышей не ловят, для них же старались, такие бабки вложили… Князь сбежал, а Семеныч тюкает  с мужиками топориком, как курица лапой, – детский сад…
– Ты мне, Сан Саныч, не вздумай Лене налить, – предупредил Митяй.
Какой, на хрен, Леня. Видел Нашивкин из окна мокнущие, ничем не прикрытые доски и скользкие бревна. Ни Лени, ни Ваучера. Дураков нет – мокнуть посреди луга незнамо зачем.
Дождь не прекращался уже третьи сутки. Низкие облака бежали с запада, иногда облако останавливалось, на него натыкались следующие, образовывалась пробка, потом куча мала, более мелкие и светлые обегали кучу с флангов и неслись вперед. Внизу было тихо, верхушки деревьев не качались, иногда срывался короткий местный шквалистый ветер, свистел в высоком осоте, срывал белые барашки с коричневых волн.
Корова или занемогла, или чего-то боится, не подпускает к дойке, пришлось даже огреть ее палкой. Тягостные предчувствия овладели Нашивкиным, человеком практической жизни, мало чувствительным к пустякам. Он попытался разобраться. Валя? Она больна, это ясно, но это ясно давно и есть лечение, а нынешнее обследование – запланированное и только на пользу. Корова? Ничего такого, в крайнем случае просрется, всего и делов. Дальше. Ни с кем вроде не ссорился, никому не должен, и дела никакие не горят. Сам – здоров, в свои пятьдесят пять еще ого-го. «Это все дождь, Сан Саныч, – уговаривал он себя. – Дождь и безделье, а не хочешь работать – ложись и смотри телевизор».
Не только Нашивкин страдал от погоды – Митяй с утра был мрачен, гонял работницу Нинку, довел ее до слез, велел выметаться на свою неньку-Украину в двадцать четыре часа, заставил Леню, чтоб не бездельничал, колоть под дождем дрова, зацепил длинной слегой электропроводку под крышей сарая, порвал ее, матерясь, вскарабкался на Леню и отремонтировал, на радостях шарахнул в воздух из пистолета и перебил проводку почти в том же месте…
Леша Благов играл с женой в нарды.
– Шеш Беш! – кричал он и хлопал в ладоши.
Вошел Митяй.
– Я баню затопил, – мрачно сообщил он.
– Опять нажретесь? – полюбопытствовала Зоя.
– А как же! – улыбнулся Леша.
– Это скучно, – сказала Зоя.
– Скучно, – подтвердил Митяй, – не нажремся. – И вышел.

К вечеру дождь превратился в насыщенный туман, шевелящийся мелкими каплями. Стояла зимняя тишина – залег ветер, и стало очевидно, что исчезли кузнечики, растворились лягушки, испарились птицы. Только далеко в бору изредка досадовала кукушка.
Ксения тихо сидела в горнице за компьютером, Яков Семенович похаживал по комнате, проборматывая строчку.
Свет из окна ложился на серый кустарник, мерцали на нем золотистые капли. За кустами, у реки, теплилась лужица пламени, затухала, колеблясь, и вновь раскалялась добела.
«Кто бы это мог быть, – удивился Яков Семенович. – Туристы редко сюда забредают, да и то в хорошую погоду. Пойти посмотреть, мало ли…»
Морось упала, остался только туман, искажая пропорции и расстояния. Огонек метался, казалось, вдалеке, но вдруг – за кривой проекцией ветлы – открылся рядом, в трех шагах. Костер горел слабо, пламя держалось только за счет прошлогодних сучьев, не успевших промокнуть насквозь. Над костром сидели три фигуры в одинаковых плащах с опущенными капюшонами. Сидящие по бокам были, судя по силуэтам, людьми молодыми и хрупкими, может быть даже женщинами. Сидящий посередине держал ладони над пламенем, как будто удерживая его и согревая.
– Здравствуйте, – осторожно, чтоб не напугать внезапным своим появлением, сказал Яков Семенович.
– Добрый вечер, – спокойно ответил старший и, помолчав, спросил: – Не скажете ли вы, как добраться до Дома рыбака?
Яков Семенович задумался.
– По азимуту здесь недалеко, километра два. А по тропе… Кстати, вы сидите рядом с тропой. Вот она, чуть правее. Но дело в том, что она петляет по лесу и обрывается в двух местах. Я бы проводил, но в лесу – хоть глаз выколи, тем более – туман, как бы самому не сбиться. К тому же – ручей сейчас разлился, там, наверное, по пояс. – Яков Семенович с сомнением посмотрел на легкую обувь путников. – А как вы сюда попали?
– Наши, с вещами, проехали еще днем. А мы решили пройтись.
– Беспокоятся, наверное?
– Не думаю, – усмехнулся старший.
– Я вот что предлагаю, – решил Яков Семенович. – До места вам ночью не добраться. Переночуйте у меня, а утром, с Божьей помощью…
По реке медленно плыла моторная лодка. Шум мотора с трудом пробивался сквозь плотную подушку тумана, но тихий человеческий голос прозвучал как будто совсем рядом:
– А здесь, чуть подальше, будет часовня.
– Это правда? – спросил старший.
– Правда, – ответил Яков Семенович. – Ну что, пойдемте?
– Спасибо.
– Комфорта не обещаю, – объяснял Яков Семенович по дороге. – В горнице живет женщина, а вам я постелю в большой комнате, на полу. Телогреек и спальников у меня достаточно.
– Зря беспокоитесь, – уверил старший. – Мы неприхотливы.
Пока Яков Семенович устраивал на полу просторное ложе, гости тихо сидели на лавке. Двое из них оказались подростками. Старший был неопределенного возраста, тщательно выбритый, из-под джемпера выглядывал светлый воротничок рубашки.
– Ну вот, – сказал Яков Семенович, поднимаясь, – располагайтесь. А сначала – по кружке молока с хлебом, идет? Башмаки поставьте к печке, она горячая, носки можно повесить на дверцу духовки. А плащи я сейчас пристрою поближе…
– Не беспокойтесь, – сказал старший. – Не высохнут – ничего страшного. Завтра они не пригодятся.
Через десять минут гости уже спали.
Проснулся Яков Семенович от фырканья крыльев за окном, от птичьего щебета и свиста. Комната была пуста, на месте постели лежал солнечный прямоугольник, разделенный крестовиной рамы. На столе топорщилась сложенная вдвое бумажка. На ней была крупная надпись «на часовню». Внутри бумажки оказалось пятьсот рублей.
Яков Семенович вышел на порог. Дальний берег, и тихая река, и заново зазеленевший луг – все было залито свежим солнцем.
По дорожке к дому в серебряном нимбе волос шел, улыбаясь, Георгий. Яков Семенович неторопливо двинулся навстречу, чувствуя, что улыбается тоже. Внезапно его отбросило сильным толчком в плечо. Едва не упав, он увидал вылетевшую из- под его локтя Ксюшу, непричесанную, босую, в носной рубашке. Не добежав до Георгия метров десять, Ксюша пала на колени и поползла. Она уткнулась в ноги Георгия и, перебирая руками, медленно поднималась, приговаривая:
– О! Егорий! О!

5.

– Надо же, – возмущался Георгий. – Тверской епископ долго орал на меня, за то что порядка не знаю, и погнал меня в Кимры, к благочинному, в районный, так сказать, комитет.

Смутные предчувствия Нашивкина ни во что плохое не вылились – и корова выздоровела, и Валя вернулась с хорошими анализами.
За окном, на бугорке, шла вовсю настоящая стройка. Стонала бензопила, Георгий с обнаженным торсом, обвязав белой майкой голову на грузинский манер, распоряжался, тесал, катал бревна. Яков Семенович в зеленых шерстяных плавках и галошах медленно, но безостановочно махал плотницким топориком. Леня и Ваучер спорили и подначивали друг друга.
Возник Андрей Иванович, обошел стройку, до Нашивкина долетел его возглас:
– Что ж ты творишь, Церетеля такая!
Георгий долого ему что- то объяснял, доказывал, наконец Андрей Иванович махнул рукой и пошел в сторону пляжа.
Подходил Леша Благов, развинчивал фляжку, протягивал Георгию, Якову Семеновичу, те отказывались. Тогда Леша делал глоток, рассказывал что- то, смеялся и уходил.
Работница Нинка приносила обед: макароны по-флотски, картошку с тушенкой…
Прибредал мрачный Славка с бидоном молока, степенно курил, ждал, когда бидон освободится.
Митяй появлялся часто. Молча ковырял травинкой в зубах, потом отталкивал Ваучера, или Леню, или Георгия, хватался за бревна, показывал, как надо работать.
Время остановилось вместе с воздухом – ни облачка не было в небе, ни ветерка.
Заканчивали на закате. Яков Семенович с Георгием проверяли сеть – попадалось два- три подлещика, иногда линь, и разбредались: Георгий с Ксюшей плавали до темноты на «Анюте», Яков Семенович сидел над поплавком.
Однажды рано утром, перед работой, под окном Нашивкина показался Яков Семенович с большой тачкой, полной березовых чурбаков.
– Сан Саныч, выйди на минутку, – негромко сказал он.
Валя уважала Якова Семеновича – он никогда ничего не просил и не предлагал Нашивкину водки.
– Зайдите, Семеныч, – предложила она, выйдя на крыльцо.
– Да нет, мне только пару слов сказать хозяину.
– Ты мне дрова привез? – усмехнулся вышедший Нашивкин, заправляя рубашку в тренировочные штаны. – Так у меня уже есть.
– Ты хочешь сказать, что уже и переколол?
– Нет, до этого руки не дошли. У меня же нет Лени, как у Митяя. А что тебе?
– Махнем березу на осину? Понимаешь, лемех надо наколоть. На купол.
– Какой такой лемех?
– Как тебе сказать… ну, гонт. Вроде дранки…
– Понял. Так до купола еще сто верст. И все лесом.
– Потом поздно будет. Надо много. Куба полтора. Я бы тюкал тихонько по вечерам. Все равно не клюет.
– Ладно, – рассмеялся Нашивкин, – пойдем повыбираем. Тебе, небось, потолще.
– Все ему неймется, – одобрительно сказала Валя, когда Яков Семенович укатил со своей тачкой.
Приехал Шурик на два дня, привез рабочих для своего долгостроя, белорусов. Их было четверо: отец и сын, застенчивые и на вид туповатые, уверенный бригадир Василий и горлопан Микола.
По поводу приезда Шурика была натоплена Митяева баня. Яков Семенович довел-таки температуру до ста, объяснив, что меньше – это не парная, а так, Сочи с Мацестой.
– Ты, говорят, побираешься по деревне, чурки ищешь? – недовольно спросил Митяй. – Что ж не сказал. Завтра тебе мужики целую осину приволокут, замучаешься колоть.
– Завтра надо бы выходной устроить. Низы ропщут, – заметил Георгий. – А что, три венца положили, я и скажу, что по традиции объявляется праздник – Три венца.
– Сам небось нажраться хочешь, – засмеялся Митяй.
– И это тоже. Только Ксюша не допустит.
– Давай я тебя лучше отхлещу, – нарушил нечаянное молчание Яков Семенович.
– А что это вы размахались? – спросил Шурик. – Здоровая такая получится.
– Вон князь, архитектор. Ему видней, – подначил Митяй.
– Ничего не здоровая. Крестовик четыре на четыре. И в высоту полтора квадрата. И шатер шесть метров. С куполом и крестом получится метров тринадцать. С половиной. Леша, у тебя дом какой высоты?
Леша Благов, уткнув лицо в ладони, соскочил с полки и толкнул дверь.
– Восемь, – выдохнул он.
– Вот видишь, – сказал Георгий. – А доминировать над местностью кто будет, Пушкин?
На следующее утро Нашивкин глянул в окно и удивился – пусто было на стройплощадке, только Белка, коза Митяя, жевала рабочую рубашку Ваучера. Ближе к вечеру появился и сам Ваучер, притащил на плече мангал, медленно стал собирать щепу. Сел на обрезок бревна, зажег прозрачное пламя. Пришел Леня в чистой клетчатой рубашке, застегнутой на верхнюю пуговку. Он принес эмалированный таз с шашлыком и шампуры. Сновала туда и обратно Нинка, что-то приносила, хлопала себя по лбу, возвращалась и опять приносила.
– Что смотришь, никак не оторвешься, – сказала Валя. – Большая пьянка будет. А тебя не позвали, – неожиданно добавила она.
– Что меня приглашать, я не чужой, – пожал плечами Нашивкин, – да и толку…
– А ты сходи, ничего, – улыбнулась Валя. – Скажи, Таможня дала добро. Когда втихаря, – объяснила она, – за тобой не уследишь. А в обществе – все равно много не достанется.

– Ну что, отцы, празднуете? Закончили, что ли? – Андрей Иванович протер очки.
– Все говорят, что правды нет в ногах. Но правды нет и выше, – продекламировал Шурик и подвинулся на скамеечке. – Садись, Андрей Иванович.
– А как все- таки будет называться ваша колыбель революции? Имени кого?
– Действительно, князь. Ты об этом подумал? – сказал Митяй. – Ты хоть знаешь, что строишь?
– Как же не думал, – бодро ответил Георгий и погладил по плечу Ксюшу. – Ты не замерзла? Николай Угодник – самый подходящий святой. Покровитель рыбаков…
– Ну-ну, – усмехнулся Митяй, глянув на Якова Семеновича.
– Путешествующих…
– В общем, – засмеялся Леша, – посвятили часовню Кольке Терлецкому.
– Он, гад, вчера цепь от бензопилы чуть не спер, – вспомнил Ваучер. – Вертел все, разглядывал, а потом гляжу – хочет в карман положить…
– Ему наша цепь не подойдет. У него «Дружба», – заметил Митяй.
– Все равно…
– А назовите – Храм Христа Спасителя, – предложил Андрей Иванович. – Лужок удавится.
– Путешествующих, – повторил Георгий. – А вы разве не кочевники? Одной ногой в Москве…
– Правда, – сказал Леша. – Я и посты здесь не соблюдаю.
– Ты бы вообще молчал, – рассмеялся Митяй. – Расскажи лучше, как тебя звездили.
– Когда это было! В младенчестве. Я и не помню.
– Что это? – заволновалась Ксюша. – Расскажите. Ну, пожалуйста!
– Я расскажу. – Митяй повел плечами. – Леха у нас мажор. Папаня у него был крупный обкомовский партюган. И был у них такой обычай: как родится в их тусовке ребенок, они собирают бюро обкома, кидают в рюмку генеральскую звездочку, читают свои тезисы, потом цепляют звездочку младенцу на распашонку и нажираются импортной водкой по самую завязку.
– Врет всё, – усмехнулся Леша, – но в общем похоже.
– Кому все- таки часовня? – напомнил Андрей Иванович.
– Богомола надо позвать, – предложил Шурик. – Он все и расскажет.
Митяй повел бровью:
– Леня, сходи.
– Не надо ходить, – сказал Андрей Иванович. – Вот сейчас выпьем, я и пойду как раз мимо выселок. Позову.
Мангал дымил, отгонял комаров, но тепла не давал. Леня с Шуриком раздули костер. В ранних сумерках замерцали две фигуры. Макар и Евгения Георгиевна подошли к костру.
– Ой, как у вас тут… хорошо. Здравствуйте, кого не видела.
– Садись, Женечка, – уступил сосновую чурку Яков Семенович. – А я, я – костер поправлю.
– Правильно мыслите, – сказал Макар, – конечно же, Николай Угодник, если по справедливости. Я, правда, – он замялся, – пишу икону «Всех скорбящих Радость». Мне показалось, так точнее.
– Ребята, только без самодеятельности, – серьезно сказала Евгения. Ты, Георгий, на что благословения получал, на Николу? Тогда должен быть Никола. Не надо с этим шутить. А зять мой… То-то я смотрю, прячет. Я ж тебя просила: Макарик, покажи.
– Давай, Женечка, выпьем, – сказал Георгий. – Эх, братцы, что бы мы делали без русских женщин! Замерзла, Ксюша?
«Много бы чего», – подумал Яков Семенович, но промолчал.
– А все знают, – Евгения отпила глоток, – что Николай Угодник – это Дед Мороз?
– Все, – сказал Шурик.
– А ты расскажи, тетя Женя, – попросил Митяй. – Не все ж такие умные.
Евгения рассказала о житии Николая Мирликийского, о его подвигах.
– Так что, ребята…
– Кайф, – сказал пьяный Леша. – Какой кайф! – И запел:
            
В лесу родилась елочка,
В лесу она росла…

Но песню почему- то никто не подхватил.

– Вот вы говорите – чудеса, – раздался голос из темноты. – А я видел чудо собственными глазами. Не дай Бог!
– Это ты, Сан Саныч? – вгляделся Митяй. – Что так поздно? Уже и шашлык весь съели. Или Таможня добро не давала?
– А Таможня здесь, Дима, – откликнулась Валя, сверкнув очками. – Ну, налейте моему, а то ему уже чудеса мерещатся.
– Правду говорю, – сказал Нашивкин, степенно принимая стакан. – Когда я на базе еще работал.
– Не надо, Саня, – поежилась Валя. – Нехорошо все это…
– Вот как раз в июле, – продолжил Нашивкин, – нет, вру, в августе. После захода солнца стояли мы с юнгами на плацпарадном месте, на линейке, по-простому. Дело шло к отбою. Тут она и появилась. Точно такая, как на картинках. Или в кино. Здоровая такая, четыре иллюминатора, а из них – прожекторы, весь лес аж белый. Бесшумно так приземлилась и свет погасила. Стою – ни живой ни мертвый и только бормочу: «Господи, твоя сила, Господи, твоя сила…» – откуда только слова взялись. Юнги мои, ребята молодые, бросились было к ней, да так и замерли. Не пускает. Сам воздух не пускает. Сколько времени так прошло – не могу сказать. А только она поднялась тихонько и ушла сквозь лес…
– Тут рядом, на Волге, разлом. Я читал в интернете, – сказал Шурик. – Тектонический, – пояснил он. – Отсюда и чудеса.
Стало холодно, все дружно выпили – расходиться не хотелось, и водка не кончалась. Они колебались, как тени от костра, каждый разговаривал с каждым, перемежаясь, словно проникая друг сквозь друга. Голоса звучали в одной тональности.
– Завтра твоего духа здесь не будет! – нарушил гармонию резкий голос Ксюши. – Егорий, этот Ваучер мне хамит! Обещай мне…
– Потом, потом, – бормотал Георгий, – хорошая моя…
Они отступили в темноту.
Митяй врубил магнитолу. Тяжелый рок, как ни странно, вернул разрушенную гармонию, поменялась только интонация. Шурик вскочил и стал выплясывать вокруг костра, вокруг зрителей, вокруг постройки. Он высоко выбрасывал колени и махал руками, как слабыми крыльями.
– Знаешь, на кого ты был похож? – спросила Евгения Георгиевна, когда он остановился.
– На козла? – доверчиво спросил Шурик.
– Нет, этого мало, – поморщилась Евгения. – Ты был похож на Давида, пляшущего перед скинией.
– Действительно, – задумался Шурик, вспоминая и сравнивая.

Утром Яков Семенович на работу не торопился. В горнице еще спали. Леня с Ваучером наверняка если придут, то к обеду. Леня, кажется, там и свалился, внутри сруба.
Послышался шум мотора на реке, какие- то возгласы. Яков Семенович допил кофе и вышел. От берега направлялись к нему веселые Леня и Ваучер.
– Мастер, принимай материал, – сказал Леня. – Мы тебе осину приволокли с того берега. И еще кой- чего.
Осина была огромная и живая, с грубо обрубленными ветвями – культи зловеще качались над водой. Тихая вода ходила ходуном под тяжестью ствола, плескали на песчаный берег мелкие волны.
Рядом с осиной громоздился на черном стволе высокий ворох темных листьев и крупных белых соцветий, обрызганных водой.
– Что это? – выдавил из себя Яков Семенович.
– Это тебе, Семеныч, подарок от меня, липа, – застенчиво улыбнулся Ваучер. – Вырезай себе на здоровье. Мой батя всю зиму режет – ложки там, плошки…
У Якова Семеновича свело затылок. Он крутнулся и опустился на траву. «Боже правый, что это? Благие намерения или обыкновенный идиотизм, а может быть, издевательство? Да кому все это нужно, для кого все это затеяли, зачем?»
– Ты чего, Семеныч, – сказал Леня. – Помоги вытащить. Свалить легко было – с горки катнули.
«Ладно, – подумал Яков Семенович, – ино еще побредем. Раздражайся, ужасайся – что толку…»
Дерево оказалось очень тяжелым. С полчаса они напрягались на «раз, два, взяли» и вытащили на берег метра полтора.
– Семеныч, волоки двуручную пилу, – скомандовал Леня. – Бензопилой стремно, захлебнется.
Он снял штаны и вошел в воду по пояс.
– Ваучер, бери дрючок и подваживай снизу. И ты, Семеныч.
Одной рукой Леня уверенно резал бревно на плаву. Трехметровый отрезок они без труда выкатили на берег.
– Еще разок, – сказал Леня. – А остальное так вытащим.
Когда бревна оказались на берегу, Яков Семенович молча направился к дому.
– Эй, Семеныч, ты куда? – окликнул Леня. – А липа?
– С липой делайте что хотите. Глаза б мои не видели…
Из дома вышел Георгий, подошел к реке, бросился в воду и поплыл брассом. Возвращаясь, нырнул к липе, сорвал ветку в свежем еще цвету, зажал зубами и приплыл к берегу.
– Не огорчайся, – сказал он за завтраком. – Из этой липы я вырежу столбы для крыльца. Если, конечно, хоть немного просохнет.

Не пришлось Георгию выгонять Ваучера по требованию Ксюши или отстаивать его – тем же вечером Ваучера арестовали. Возможно, открылись новые обстоятельства в деле об убийстве или старых оказалось достаточно – только приехал на лодке новый участковый лейтенант, пошел прямиком к стройке и предложил:
– Пойдем-ка, Вовчик, со мной, кое в чем надо разобраться. А топор оставь, оставь…
Все-таки Ваучер был полезен на стройке – двумя парами работать удобнее.
– Может, забрать у Шурика одного белоруса, – размышлял Митяй, – что они у него на кровле жопами толкаются?
– Нет, – отказал бригадир Василий, – без хозяина мы этот вопрос решить не можем. Вот приедет…
– Когда еще приедет, – махнул рукой Митяй, – сегодня только уехал. На пару хотя бы дней, а, Вася? За отдельные бабки, конечно.
– Нет, – упорствовал Василий, – нам двумя парами работать сподручней.
– Дмитрий! – крикнул сверху Микола. – Мы с кругляком никогда дела не имели. Брус – пожалуйста, с нашим удовольствием.
– Ничего себе, – удивился Митяй, – а еще белорусы. Как же вы партизанили?..

6.

Что-то случилось с Таможней – больше стала доверять Нашивкину. И то сказать – на той памятной пьянке был Сан Саныч едва ли не трезвее всех. Сама предложила – сходил бы, помог мужикам, видишь – корячатся. Нашивкин пригодился на подхвате – заталкивал бревна, пилил концы.
Сруб вырос уже наполовину, работать становилось труднее. Часто приходил Андрей Иванович, давал советы. Яков Семенович приготовился колоть дранку – ошкурил и распилил на модули свежую осину, каждый вечер подходил к чуркам и трогал их пальцами – сохнут ли.
Когда дело дошло до стропил шатровой крыши, возвели на полице подобие лесов – вышло что-то шаткое и опасное. Яков Семенович не сомневался, что крыша должна быть тесовой, но Митяй быстро сосчитал в уме и резко выразился, что- то про дареного коня.
– Обойдетесь рубероидом, – отрезал он. – Ты лучше скажи, что с куполом будем делать.
– Я как раз думаю над каркасом. Сделаю шаблоны. А покрытие…
– Понятно. Думай дальше. Индюк тоже думал.
Под вечер к Якову Семеновичу подсел Андрей Иванович.
– Старик, у тебя эта, маковка, какого диаметра?
Яков Семенович развел руки.
– Понятно. А точнее?
– Мы с Макариком прикинули – сантиметров восемьдесят.
Андрей Иванович прищурился на стропила, помолчал.
– Ладно, – кивнул он. – Мы что с Митяем решили. Пока ты подумаешь да смастыришь – лето пройдет. Я как раз в Москву сбираюсь – дела кой-какие, так мне в мастерской сделают за три дня. Профессионально. А потом обшивай чем хочешь, хоть лемехом, хоть плугом. Годится?
Яков Семенович пожал плечами. Резонно, конечно. Куда только девать эти долгие минуты перед сном, когда замысливаются обводы, сочиняются крепления, решается вопрос жесткости…
Весь следующий день Яков Семенович был неразговорчив. Громко стучало сердце, потом, наоборот, замолкало, снова вздрагивало. Слабые руки плохо держали молоток. Вверх смотреть было опасно – кружилась голова, а внизу с шестиметровой высоты видел Яков Семенович побуревший кочкарник, усеянный целлофановыми пакетами, бумажками, одноразовыми тарелками и стаканами, разбросанными ветром еще с вечеринки месячной давности.
– Ты бы, Яша, пошел полежал, – сочувственно сказал Георгий, – тем более, что делать особенно нечего на обрешетке, мы с Леней едва помещаемся. Отлежишься – пропилишь дверь и окошки.
Яков Семенович покорно слез, но долго еще не уходил – собирал по лугу бытовой мусор, зажег костер…
За домом лежала Ксюша в купальнике, грызла шариковую ручку, что- то решительно вычеркивала.
– О, Яшик, – вскочила она, – смотри, что получается… Да на тебе лица нет! – Она потрогала лоб Якова Семеновича. – Кошмар! Давай я тебе липовый отвар сделаю.
Яков Семенович отстранил ее, вошел в избу и рухнул на кровать. Дура, прости Господи. Никакой температуры у него нет, еще чего. Обыкновенная тахикардия. Такое впервые случилось лет десять назад. Он и курить тогда бросил. Дергаться меньше надо. Он задремал, с покорной досадой воспринимая бред, явленный ему в полусне.
Корова Сан Саныча привела Колькиного быка, сам Нашивкин стоял у калитки в костюме, при галстуке и в капитанской фуражке. Он поклонился быку, показал неприличный жест, согнув локоть, и крикнул: «Йес!» Появилась работница Нинка и стала задирать корове хвост…
Колька Терлецкий приблизил к Якову Семеновичу беззубое лицо и грозно потребовал: «Давай триста рублей». «За что?» – удивился Яков Семенович. «За осеменение. У меня такса». – «А я при чем? Спрашивайте с Нашивкина». – «Нашивкин не хочет. Таможня добро не дает. А у тебя Таможни нет. Порто-франко!» Колька захохотал. Яков Семенович недовольно замычал и заставил себя проснуться.
– Что, красавица, – раздался за окном голос Митяя. – Пропадаешь? Где Семеныч?
Митяй вошел и сел в ногах у больного.
– Сердце? – Он достал из кармана фляжку. – Глотни. Дагестанский. Сердце как рукой снимет.
– Убийца, – улыбнулся Яков Семенович и сел. – Ну, давай.
Он сделал большой глоток и выдохнул. Сразу стало легче.
– Я, Семеныч, посоветоваться. Насчет кровли. Вот ты говоришь, тес. Я подсчитал. Смотри: пирамида в основании четыре метра. Высота шесть с лишним – прикинь на конус. Шпунтованная сороковка. Допустим  – по двадцать сантиметров шириной. Это знаешь сколько?..
– Да что я, – замахал руками Яков Семенович, – рубероид так рубероид. Оно и проще.
– В том-то и дело, что времени нет. В конце августа надо закончить. Сам посуди – все разъедутся, и что?..
– А рубероид есть?
– Погоди, я не договорил. Есть у меня двенадцать листов железа. Кое-что осталось у Андрея Ивановича. Он сам предложил. Отдам, говорит, в полцены. – Митяй усмехнулся. – Что скажешь? Материал вечный.
Яков Семенович поморщился.
– Это блестящее такое? Как у тебя на бане?
– Покрасим. Хочешь – в красный, хочешь – в зеленый.
– В черный, – буркнул Яков Семенович, как ребенок, которого уговорили отказаться от живой собачки взамен на мороженое.

При сноровке Якова Семеновича получалось вырубить из чурки лемехов шесть-восемь, не больше. Подсчитать нужное количество было трудно, и он бездумно колол и колол, отдыхая от прибауток, переругивания и любомудрия своей бригады. Набегали даже какие-то строчки, но Яков Семенович не записывал: пусть их, что запомнится, то запомнится. Временами, как шквал, набегала Ксюша, приплясывая, что-то рассказывала. Тогда он откладывал инструмент и долго смотрел ей в переносицу. «Еще наколю вот столько и начну вырезать, – прикидывал Яков Семенович. – Можно на конус, так быстрее, но лучше уступами, богаче как-то…»
Георгий приходил с работы довольный, рассказывал, что сделано за день. Поужинав, он принимался тесать из липы столбы для крыльца, фигурные, по рисунку Ксюши. Яков Семенович с чистой совестью уплывал на рыбалку дотемна.
На пятый или шестой день в обед заявился Леня, посидел рядышком, повертел в руке готовый лемешок, хмыкнул:
– Пойдем, Семеныч, поглядишь, там купол привезли.
Сердце стучало, Яков Семенович замедлил шаг:
– Погоди, Леня, куда ты несешься! Никуда ведь не денется.
Возле стройки теснились, склонившись, Митяй, Андрей Иванович, Нашивкин и Георгий.
– Семеныч, с тебя поллитра, – закричал Андрей Иванович издали. – Смотри, какая штука!
Среди выгоревшей травы стоял на невысокой шее мателлический купол, окрашенный ярко- голубой эмалью. В его вытянутую луковицей верхушку был вмонтирован ажурный кладбищенский крест.
– Швы грубые, – недовольно сказал Митяй.
– Нормально, – успокоил Нашивкин и постучал носком бота по металлу. – Не гудит, – удивился он.
– Это ж не колокол, – заулыбался Леня.
Георгий хмуро молчал, поглядывая на Якова Семеновича.
– А лемех твой, Семеныч, я выкуплю, – заверил Андрей Иванович Посчитай, сколько… Кстати, Митяй, были расходы. Отойдем в сторонку.
– Тяжелый? – заинтересовался Нашивкин. – А ну, Леня…
Вдвоем они приподняли купол и выпрямились.
– Так себе, – сказал Нашивкин. Килограмм семьдесят. Как холодильник. Опускай.
«Ну, что ж. Еще одно испытание, – неожиданно спокойно думал Яков Семенович, возвращаясь с Георгием домой. – Надо думать, последнее».
– А пойдем на залив, сеть поставим, – предложил Георгий. – Я давно собирался. Сам буду грести. Туда и обратно.
– Нет, Георгий, спасибо. Возьми лучше Ксюшу. А я спать буду. Глаза прямо слипаются.

7.

Двадцать восьмого августа Георгий вколотил последний гвоздь в ступеньку крыльца.
Он оглядел строение и растерялся. Порылся в кармане, достал полупустую пачку «Примы» и сунул сигарету в рот.
– Дай спички.
– Ты ж не куришь, – удивился Леня.
– Я обычно и часовни не строю, – пожал плечами Георгий и выплюнул сигарету. – Ну что, Леня, забросим топор в реку?
– На хера? Он еще, если наждаком пройтись…
– Так, Леня, поступали русские мастера в XVII веке. Храм построил – топор в озеро.
Леня пожал плечами:
– Мне-то что? Давай, отнесу да брошу.
– А ты-то при чем? – разозлился Георгий.
– Как хочешь, князь, а вмазать надо. Я, считай, месяц в этом вашем сухом законе. С лица спал.
– А где взять? – вздохнул Георгий. – Митяй в Москве, приедет только к ночи.
Леня помолчал, уставившись в небо, повернулся и побрел куда- то.
Странное дело: свершился великий труд – и никого вокруг. Деревня как вымерла. Домой идти не хотелось – Ксюшина экзальтация и печальные глаза Якова… Что- то он в последнее время никакой. Правда, кажется, пишет.
Георгий пошел на выселки. Из избы вышла Женечка, приложила палец к губам.
– Тс-с. Дети только заснули. Пойдем, посидим на лавочке. Ну, что?
– Вот, закончили, – удивленно сказал Георгий, глядя на свои ладони.
– Поздравляю! – обрадовалась Евгения и чмокнула его в щеку. – Как раз вовремя…
– Да, разъезжаться начнут на днях…
– Я не об этом. Сегодня ведь праздник. Успение Богородицы.
– Совсем забыл, – улыбнулся Георгий.
– А почему у вас окошки разные? – прикуривая, сказала Евгения.
– Некогда было новые ладить. Да и за стеклом ехать… Леша порылся в загашниках, откопал.
– Ничего, угодили всем: Макарик радуется, что вертикальные со стороны реки, – придает якобы стройности, а Андрей Иванович доволен, что квадратное со стороны деревни – аккуратненькое, красивое. Да, кстати, он доску приволок, просил передать, некогда ему…
Евгения тихонько вошла на веранду и вернулась с доской.
– Чудо, что такое, – рассмеялась она.
Небольшая доска была плавно опилена в стиле «модерн» и слегка проморена марганцовкой. На ней славянскими буквами было выжжено: «Часовня святого Николая Угодника» и дата. Покрыта она была прозрачным финским лаком «Тиккурила».
– Прелесть, правда?
– Конечно. Только пусть сам и прибивает. Устал я.

На следующее утро убирали строительный мусор. Витька Крыльцов подъехал на горбатом своем «Запорожце», забил салон обрубками и обрезками – на дрова, высовывал из кармана горлышко бутылки, многозначительно заглядывая в глаза. Хлебнул Нашивкин, хлебнул Яков Семенович, остальные отказались.
Георгий с Митяем были озабочены.
– Сейчас и ехать. Когда ж еще, – сказал Митяй. – Завтра поздно будет.
– А если так срочно не согласится?
– За бабки? – засмеялся Митяй. – Святое дело. Поехали.
Храм находился в двадцати километрах от административного центра, у большого шоссе. Подождав окончания литургии, они подошли к священнику.
– Ох, братцы, – вздохнул тот, выслушав просьбу. – Далеко. Ладно, только вот пообедаюЮ росинки маковой не употребил. Откушайте со мной.
– Нет, батюшка, мы тут подождем.
Они уселись на траву под яркозеленым штакетником. Георгий усмехнулся:
– Больше всех доволен кровлей Андрей Иванович. «Блестит, – говорит, – как котовы яйца. С Волги видно. Паломники теперь повалят – будет у нас Иерусалим».
Митяй пожевал травинку:
– Тогда я засяду на чердаке и начну палить. Мне тут «стингер» предлагали. Шутки шутками, а как бы Шурик по телеку не растрепал…
– Да он и не вспомнит.

Батюшка был моложе Митяя, лет тридцати пяти, с добродушным лицом и вальяжными манерами. В джипе прислушался к двигателю, выказал кое-какие технические познания. Ловко, приподняв рясу, впрыгнул в лодку и перебрался на нос. Оказалось, что был когда-то отец Михаил десантником в звании капитана, потом регентом.
– Сейчас три, – сказал он. – Дотемна мне нужно вернуться.
– Темнеет в девять, – удивился Митяй. – Неужели все это так долго?
– А трапеза? – рассмеялся батюшка.
Около пяти к часовне потянулась вся деревня. Маша с Василием, словно вырезанные из дерева, стояли поодаль. Василий безучастно оглядывал сооружение дымными глазами. Маша теребила кончик косынки, не решаясь подойти поближе. Маргаритки были торжественны, младшая слегка задумчива, старшая бегло оглядывала соседей. Славка подошел к часовне, потрогал бревна, огляделся, нашел Витьку Крыльцова и отвел его в сторону. Галя демонстративно повернулась к ним спиной. С выселок двинулось семейство Макара. Впереди вприпрыжку бежала десятилетняя Катя, Василиса догнала ее и схватила за подол. Следом с Тасей на руках шла, улыбаясь, Сяся, за ней – задумчивый Макар. Замыкала шествие Евгения Георгиевна в белой блузке за руку с Настей. Подошли Нелли и Володя с маленькой дочкой, Нелли что- то шепнула Маргариткам. Строго блестела очками Валя Нашивкина, Сан Саныч спорил о чем- то с Лешей Благовым. Примчался на велосипеде двенадцатилетний Севка, внук Андрея Ивановича, и громко крикнул:
– Дед велел подождать, они сейчас с бабушкой придут.
Он бросил велосипед на траву и подбежал к Кате. Георгий переговаривался с батюшкой.
– Где эта чертова Нинка с водой? – злился Митяй.
Отец Михаил строго оглянулся на него и погрозил пальцем. Наконец появилась Нинка с ведром. Рядом шел Леня, связывал из прутиков крестик.
Ксюша крепко держала под руку Якова Семеновича, в предвкушении восторга поедая глазами священника. Яков Семенович с трудом высвободился и сделал несколько шагов вперед.
– Ну, что, родные мои, – весело спросил отец Михаил, – все здесь крещеные?
– Все! – звонко, по-пионерски выкрикнула Галка Крыльцова и рассмеялась.
– Очень хорошо, – сказал батюшка. Он встретился глазами с Яковом Семеновичем, подошел и нежно взял за руку:
– А вас я попрошу отойти в сторонку, – тихо сказал он.
Яков Семенович ошеломленно кивнул и отошел метров на двадцать. Он стоял, опустив руки, недоуменно улыбаясь. Георгий с тревогой наблюдал за этой сценой, сделал было шаг и остановился.
– Братья и сестры, – начал отец Михаил. – Святость – норма нашей жизни, и все предметы вокруг нас должны быть святыми…
Он перекрестил ведро с водой.
– Кроплением воды сия священной освящается часовня, – он взмахнул кропилом. Обрызганные дети со смехом разбежались в разные стороны, батюшка со смехом же пытался обрызгать их еще… Потом посерьезнел и продолжил:
– Во имя Отца – аминь! И Сына – аминь! И Святаго Духа – аминь!
Он стал обходить часовню. К нему присоединились Макар и Сяся и старшие дети. Рывком присоединилась к процессии Ксюша.
– Спаси, Господи, люди твоя, – пел хор, – и благослови достояние твое, победы на сопротивныя даруя и Твое сохраняя крестом твоим жительство…
Георгий беспокойно глянул в сторону Якова Семеновича, но тот исчез.

Ничего не случилось. Ровным счетом ничего. Проглоти комок и греби, хотя бы туда, к бобрам. У них тоже что-то вроде часовни.
Все в порядке. Есть великолепная черная лодка «Анюта», и крепкое березовое весло, и вечереющее небо над головой, и широкая благословенная река.
А что ты хотел? Тебе уютно твое чистоплюйство, радостно одиночество, тебе комфортна твоя гордыня, которую ты называешь целомудрием.
А что батюшка… Божий гаишник, сержант Михаил. А ты – пешеход. Не стой на проезжей части…
Яков Семенович отложил весло и потрогал пульс. Сердце билось нормально.
Да ты еще и симулянт. Нежный страус – чуть что, и голову в песок. А ты греби, греби. Кто тебе обязан воплощать твои ночные бредни? С какой стати крыша должна быть тесовая, а главка чешуйчатая? Новые люди – новые песни. Кто много чувствует, тот мало может, а кто может – ему и чувствовать некогда…
С берега доносились веселые голоса и смех. Западная грань кровли расплывалась оранжевым прожектором, слепила глаза.
Несуразная какая часовня. Крестовик вышел приземистым, нет там полутора квадратов. Естественно. Нарисовали рубленную в лапу, а рубили в oбло, прибавились концы по тридцать сантиметров в каждую сторону. И крыльцо слишком вытянуто. И повал слишком раскатистый, оттого и полица длинней. Георгий, витязь в тигровой шкуре… Алеша Попович… а не поспоришь… «Всего опасней полузнанья, – сказал классик, – они с историей на “ты”…» И не отражается ничего. Только, кажется, купол. А может, это кочка.
Зазвенел мотор, от берега отошла лодка. Значит, батюшку повезли. Митяй все-таки молодец. Ему зачем это надо? Значит, надо. А тебе зачем? Опять гордыня, будь ты неладен.
В звон удаляющейся лодки вплелся еще один звук, выше и протяжнее. Яков Семенович прислушался. Это была флейта. На этот раз она не страдала, а была спокойна и снисходительна, нежна и игрива. Несколько собачьих голосов подхватили мелодию, раздался дружный смех. Музыка смолкла.
И Ванечка там. Что ж, естественно, он всегда – где победители. Значит, победили все- таки… Что победили? Кого победили…
– Мы сделали это! – полетел над водой голос Ксюши. – Вау!
– Еб твою мать! – не выдержал Яков Семенович.
Отраженное облако прорезал, вихляя, плавник, но не стремительный и хищный, а вялый и беспокойный. Опять лещ с глистом. Что- то в последнее время много их стало. Гниет роскошная река на корню. Яков Семенович сделал сильный гребок и погнался за больным лещом непонятно зачем – сработал охотничий инстинкт. В принципе, они съедобны, если преодолеть брезгливость.
Не хотел Яков Семенович съесть этого леща, вид страдающей рыбы был невыносим. Хотелось волей своей или хотя бы веслом загнать его в глубину, чтобы жил.
Лещ подпускал совсем близко, переворачивался на бок, затем вздымался, будто приподнимаясь на цыпочки, и уходил под лодку. Яков Семенович круто разворачивался, лещ снова оказывался под рукой и опять уходил. Рыба, увиливая, держалась одного направления, она двигалась по течению. Яков Семенович, увлекшись, преследовал ее. Наконец лещ вошел в заросли утильника и исчез. Яков Семенович бросил весло и огляделся. Они с рыбой ушли далеко, вот и Остратов остров, это два километра от дома. Он глянул на запад и замер. Далеко в темнеющем небе стоял легкий силуэт шатра с темной маковкой, прозрачно темнел под ним золотистый сруб, а еще ниже, под бурым бережком – отражение, протяжное и печальное.
«Господи, – задохнулся Яков Семенович. – Вот она, получилась!» Сколько лет он смотрел в эту пустую сторону, и вот, стоит. Это ли не чудо… Яков Семенович медленно погреб, ликуя, не сводя с нее глаз.
Поднялся туман, заслонил отражение, окутал часовню, но осталось место. Туман плавал по реке большими и малыми островами, острова соединялись, розовые, голубые, серые, к ним прибавились сумерки, тоже серые и сиреневые.
Яков Семенович греб, как во сне, ничего уже не видя перед собой. Ему показалось, что он сбился и плывет к противоположному берегу, несколькими гребками он выправил направление, тут же уткнулся в заросли утильника, обошел отмель, не совсем понимая, с какой стороны. В темной тугой воде не чувствовалось никакого течения, ориентиры были потеряны окончательно. Яков Семенович отложил весло и прислушался. Было тихо. Легкий ветерок подул в скулу лодке, лодка слегка повернула и снова замерла. «Все правильно, – подумал он, ежась от холода. – Все уже, слава Богу, случилось, осталось только “ничто”, ничего страшного».
Слева появилось – или померещилось – расплывчатое пятнышко. Он снова взялся за весло. Черный берег выступил внезапно, у самой воды тлел костер. Яков Семенович вышел из лодки, разминая спину. У костра сидели трое, он узнал их сразу и удивился бы, если б это были не они – его давние гости, незнакомые путники.
– Добрый вечер, – сказал старший. – Погрейтесь. Ухи хотите?
– Нет, спасибо. Меня ждут и беспокоятся. Я заблудился.
– Ну, если ждут, задерживаться негоже. Все-таки погрейтесь.
Яков Семенович подставил костру спину и снова повернулся лицом.
– Построили часовню?
– Да, слава Богу.
– Хорошо. А вы давно заблудились?
– Ох, давно, – вздохнул Яков Семенович.
– Вас проводить? – без улыбки спросил старший.
– Да нет. Это ведь Дом рыбака? Теперь я найду. Спасибо вам.
– Счастливого пути.
Яков Семенович из предосторожности плыл у самого берега. Вскоре впереди появились яркие проблески – Георгий зажигал спички.

8.

В начале сентября деревня опустела. Еще стояло лето в природе, ни одной желтой пряди не было в березовых кущах, но почти исчезли птицы, замолкли лягушки, далеко слышался звон проезжей моторки.
Высокая, в человеческий рост крапива, вырастающая из года в год на трухлявых руинах конюшни, побурела, коростель, трещавший в ней ночами почти все лето, давно ушел.
На некогда шумных выселках тишина чувствовалась особенно и грустно; окна заставлены изнутри щитами, на ветке сирени забытая скакалка да пластиковый желтый утенок под высоким лопухом.
Уехал энергичный Андрей Иванович с Зиной и Севкой, привязав к носу «казанки» прозрачный, как рисунок, велосипед. Долго грузился в «Прогресс» Леша Благов, взревел мощным мотором, прихватив с собой Маргариток. Ушел к автобусу Ванечка с тяжелым рюкзаком, ни разу не присел все двенадцать километров непроезжей лесной дороги.
Ксюша сорвалась внезапно, ближайшим катером, поджав напоследок губы. За ней, после нескольких дней маяты, ушел через лес Георгий. Яков Семенович сдержанно сиял, как осенний горчащий цветок – астра или что-то совсем скромное, лесное. Он пропадал целыми днями в лесу – пошли грибы, настоящие, осенние, даже рыбалка теперь казалась забавой. Что- то вроде Болдинской осени настигло Якова Семеновича. Стихи не мерещились, не вышагивались, а просто записывались, уже готовые.
            
Все совместилось. Жизнь полным-полна.
В преддверии мучительного сна
Сквозят в тиши осинники нагие.
Вот-вот светило канет, как блесна.
Не всем живущим суждена весна,
И потому блаженны дни такие*.

В деревне Яков Семенович не бывал – лес начинался у дома, да и оставшиеся: Маша с Василием, Славка, Нашивкины – были утомлены бестолковым летним общением и погрузились в предзимние заботы. Митяй по-прежнему приезжал на два-три дня в неделю, тоже готовился к зиме. Митяя Яков Семенович избегал осознанно: после совместного дела тот проникся к Якову Семеновичу новым, доброжелательным интересом. Незатейливая шутливость и открытость Митяя нравились Якову Семеновичу, но он не мог ему соответствовать открытостью и шутливостью. Жалко было времени на новые отношения.
В конце месяца прошли запоздалые дожди, но ничего не испортили, только добавили грибов. И снова чистое небо лучилось паутиной, как треснувшее стекло.
– Старики говорят, что семьдесят лет не помнят такой осени, – сообщил Славка Нашивкину, забывая, что он и есть старик, один-единственный, не считая Маши и Василия, а уж тот точно ничего не помнит.
Нашивкин вздохнул – он изо дня в день откладывал неприятное дело, но никуда не денешься: надо вести телку за три километра Колькиному быку на поклон.
Терлецкий потребовал триста рублей за свидание. Нашивкин пожал плечами, обозвал Кольку сутенером и велел самому прийти за деньгами.
– Я такие суммы с собой не ношу, – важно сказал он.

На Покров всю ночь мычала Славкина корова.
– Опять нажрался, – жалела Валя. – И где он только берет эту гадость…
– Известно где, у хохла в Шушпанове. Ничего, проспится – подоит. В первый раз, что ли?
Утром мычание коровы стало невыносимо.
– Пойдем посмотрим, – не выдержал Нашивкин. – Ведро возьми.
Славка много лет поучал соседей:
– Видишь, что я пьяный, – ты корову подои, а молоко себе возьми. Корове хорошо, тебе хорошо, а мне – наука и убыток.
Дверь была не заперта. Славки не было. «Это что-то новое», – встревожился Нашивкин.
Вернувшись домой, он покачал канистру. Бензина оставалось литра два, как раз до Шушпанова и обратно. Нашивкин взвалил мотор на тележку и пошел к реке.
Вдали показалась лодка на полном ходу, сделала вираж и ткнулась носом в песок. Двое братьев Оброскиных, одинаковых, как из ларца, вынули безжизненного Славку и положили на траву.
– Башню снесло, – сказал Оброскин и покрутил пальцем у виска. – Лежал под сараем Коли- Вани. Голый совсем. Скрючился и ладони под щекой. Как младенец, ей-Богу. И бутылка пустая рядом.
Он вынул мотор из тачки Нашивкина.
– Давай загрузим.
– Подожди, – нахмурился Нашивкин. – Сейчас хоть сена принесу.

Славка умер на третий день, не приходя в сознание. Приехавший накануне Митяй сгонял в центр, поискал врача и не нашел.
– Как увидишь, – наказал он Кузьме Егорычу, – гони к нам. Оброскины пусть привезут.
На следующий день приехала фельдшер.
– Он… выпивал? – спросила она после долгого замешательства.
Митяй с Нашивкиным переглянулись.
– Ты, мать, с печки упала, – разозлился Митяй. – Пиши: инфаркт миокарда на почве алкогольного отравления.
Гроб делали Яков Семенович и Нашивкин. Митяй помогал.
– А ты думал, Семеныч, часовню построил, и всё? – философствовал он. – Всё только начинается…
Маша и Нинка зажгли свечку перед иконой Всех скорбящих Радости. Рядом стояли картонные ламинированные образки Николая, Богородицы, Воскресения Христова, Спаса в Силах… Свечку вставили в сложенные руки Славки, Маша повязала ему на лоб белую тряпочку.
Пасмурный свет из окошек, смешанный с теплым пламенем свечей, колебался на Славкином лице. Обычно сизое, было оно теперь бледным, почти белым, исчезли морщины, темные были подглазья и совершенно черным – четкий, словно нарисованный рот. Это было лицо звезды немого кинематографа.
– Ну что, обновили часовню, – сказал Митяй. – Маша, говори, что полагается.
Маша молча колебалась, как тусклое пламя сгоревшей наполовину свечи.
– Что выдумывать, – Яков Семенович поднял голову. – Упокой, Господи, душу раба твоего Вячеслава, пойми его правильно и не суди строго. Был он как младенец, зла никому не желал, грехи его – по неразумению.
– Трудился много, – неожиданно заголосила Маша, – не покладая рук! И никто ему не помог. Пашка, сын называется, как ушел в тюрьму, так и сгинул, остался Слава один- одинешенек…
– Молчи, дура, – одернул Василий.
Нинка всхлипывала, Нашивкин опустил голову, как на ковре перед начальством. Валя держала его за руку.
– Царство ему небесное, – сказала она. – Пусть земля ему будет пухом…
– Ладно, – вздохнул Митяй. – Гаси свечи.
– Как хоронить будем? – спросил Нашивкин. – В Медведицком? Или в Кимры переть…
– Здесь похороним, – твердо сказал Митяй.
– А можно? – спросила Маша. – Засудят.
– Засудят, как же, – фыркнул Митяй. – Обсудятся! А они его спрашивали, что он ест, что пьет, чем корову кормит… чего хочет… Победителей не судят. Разберемся. Короче, – он оглядел присутствующих, – избу заколачиваем, потом подумаем. Скотину кто возьмет?
– Ой, мы с Васькой старые, сил никаких, со своими не справляемся. Телку, разве что…
– Да, Машка, губа не дура, – рассмеялся Митяй. – А ты, Сан Саныч, возьми корову.
– Ладно, – вздохнул Нашивкин. – И Славкин стожок. В нагрузку.
– Всё. – Митяй глянул на часы. – Стемнеет скоро. Пошли копать, мужики. А потом – все ко мне, помянем по стопарику.
Он пропустил всех вперед и взял за рукав Якова Семеновича:
– А весной, Яша, выгородим возле часовни участок, соток десять. Будет у нас свое кладбище. – Он усмехнулся. – Гулять так гулять.

Солнце посветило немного и скрылось постепенно за слоистой мглой, но небо оставалось светлым. Возникли в одночасье темные снежинки, забелели на фоне синего бора, медленно покрывали светящиеся березы, серые прозрачные ивы, смешивались с охрой травы, разбеливали зеленую отаву. Снег был еще не настоящий, а показательный, еще предстояли черные ветры, окаменелая жижа раздавленной тропы.
Голубой купол часовни тускло поблескивал, померкла оцинкованная крыша, только свежие бревна светились издалека.
Черная корова бродила вокруг часовни, фыркала на снег, горячо дышала, липкие комья оттаивали и сползали, шелестя, с поникшей травы, вполне еще пригодной для утоления голода.
Яков Семенович остановился, поглядел на корову, обвел взглядом часовню, подбросил на спине рюкзак и пошел дальше.