Ресторан Andy's friends представляет:

Гарри Гордон

"Без дураков"

открытие выставки

1 апреля 2016 года

19:00



Ресторан открыт с 12:00 до 00:00 Чистопрудный бульвар 5/10


 

Гарри Гордон » Проза

ВИЖУ  ЦЕЛЬ


Аллея плелась, не прерываясь, от Аркадии до парка Шевченко, километров шесть. Эти клены, акации, каштаны и софоры посажены были недавно, в пятидесятые годы, но уже сейчас, через двадцать лет, давали жирные оранжевые блики и легкую сиреневую тень. А раньше здесь была пустошь, выгоравшая уже в июне, а над ней были склоны, заросшие барбарисом, и выше – такая же выгоревшая терраса под обрывом, над которым лежала уже степь, Малороссия, Северное Причерноморье.
На этой второй террасе, говорят, во времена Хаджибея топтал ботфортами лебеду и полынь граф Суворов, прижимал детскими пальчиками хохолок, раздраженно смахивал саблей лиловые фески татарника – ждал ответа императрицы. К ночи приплелся фельдъегерь на корявой степной лошадке, привез пакет. «Assez d’eau1 – писала императрица, – не морочьте мне голову, граф». «Вот как будто знал, – досада Суворова была так сильна, что походила на торжество, – придется- таки строить город...»
Под аллеей, шагах в двадцати, берег моря, галечный с проплешинами пыльного песка, был изрезан далеко, до самого порта молами, пирсами, волнорезами.
Под стенкой пирса, отделяющего дикий берег от правительственного санатория, расположились трое – Доцент, Фейхтвангер и Генерал. Санаторий отделял от дикого мира не только пирс, но и впаянная в него высокая кованая решетка, выкрашенная кузбасслаком. Нижний край ажурной этой решетки в самом удобном месте был бесстыдно задран, образуя пролом. За проломом ослепительно белел песок – речной, привезенный с Оки, из карьеров под  оломной. Песок был мелок и липуч, как небесная манна.
Генерал отвел Доцента в сторону.
 – А почему он Фик... как его... Фамилия такая?
Доцент потрогал бритую загорелую голову.
 – А посмотри на него.
Фейхтвангер, маленький, лет шестидесяти пяти, сидел под стенкой на тряпочке совершенно голый. На голове его был колпак из газеты, нос его был в веснушках, веснушки были на груди, под редкими седыми волосами, и на мягком животе, и даже на маленькой рыжей письке. Он улыбался.
 – Ты знаешь, кем он был до пенсии? Главным бухгалтером Пароходства.
 – Ну и что?
 – Как что? Прозвище у него такое – Фейхтвангер. А фамилия Козак. А кликуха – Пафнутьич, хоть он и Яковлевич. Все понял?
Генерал ничего не понял и отвернулся к морю. Фейхтвангер-Пафнутьич смотрел на него. С низкого горизонта Генерал выглядел монументально, как кондотьер Колеоне работы Веррокио. Черные «семейные» трусы на сильных бедрах не казались смешными. Из-под коленки на икру вытекала голубая жилка. «Варикоз», – печально констатировал Фейхтвангер.
 – Генерал! – слабый голос Пафнутьича едва перекрыл клекот гальки в откате волны. – Доцент забыл сказать, что я перевел всего Фейхтвангера! Всего! Вы понимаете? И положил его прямо в стол!
Генерал с улыбкой кивнул, польщенный подробным разъяснением, смутился и снова посмотрел на море.
 – Вижу цель! – радостно воскликнул он.
В темной глянцевой волне метрах в десяти от берега желтела дынная корка. Генерал поспешно подобрал горсть камней. Доцент спокойно высматривал галечник поудобней, плоский и калиброванный. Он-то знал, что торопиться в этом деле не следует. Положив камешек на согнутый средний палец, указательным придерживая его, Доцент покивал кистью, прикидывая и запоминая вес. Фейхтвангер встал, надел цветные сатиновые трусы – их шили в городской тюрьме, и стоили они всего ничего, что-то около сорока копеек, – и направился к воде.
 – Минуточку, – сказал он, резво окунулся и несколько секунд полежал на спине. – Я уже! – Фейхтвангер вышел из воды, разглаживая брови.
 – Стоп, – сказал Доцент. – Кто попадет, заказывает желание.
 – Давай, – нетерпеливо пробурчал Генерал. И тут же начал швырять, торопясь и округло, по-женски, забрасывая руку.
Фейхтвангер бросал крупные камни снизу, навесом, камни зависали и падали вертикально, тупо и грозно, взрывая фонтаны рядом с целью. Все молчали, но Фейхтвангер при этом еще и помалкивал. Резко и туго летели подкрученные плоские камешки Доцента, врезались в воду почти беззвучно, не поднимая брызг. Недолет, перелет...
Доцент все- таки попал.  ривой, с наростами, ракушечник косо перебил корку посередине, половинки взметнулись, погрузились и расплылись в разные стороны, не интересные уже никому.
Генерал подошел к стенке пирса, приподнял газету, прикрывающую одежду, порылся и выпрямился с толстой папиросой во рту.
 – Что же ты даже не подул в нее, не постукал? – разочарованно спросил Доцент.
 – Ладно, – поморщился Генерал, – говори задание.
 – Задание? – Доцент прищурился на горизонт. – Пафнутьич! Ты надерешь мидий вон у той скалы, там крупные, а Генерал пока сбегает за шмурдилом. Генерал вернулся к стенке, порылся под газетой.
 – Я надену твои треники? – спросил он Доцента, теребя овальный кошелек.
 – Хоть сто порций.
Фейхтвангер переминался с ноги на ногу в невысохших трусах:
 – Может, лучше я за шмурдилом?
 – Поц! – возмутился Доцент, – он же принесет больше!

Мидии раскрывались мгновенно, в них закипала морская вода, шипела на листе жести, старом, заслуженном, прогорелом в нескольких местах, в пятнах от запекшихся водорослей.
 – С этими генералами... – ворчал Доцент, – мидии уже надо хавать, а то они станут оранжевыми и высушенными, как моя жена потом...
Сам Доцент походил на хорошую мумию египетского подростка, для того, наверное, и сбривал свои роскошные седины.
 – Ну вот куда он...
 – Да здесь я, здесь, – Генерал боком спускался по ступенькам, вырубленным в глине, – охладить бы надо, – протянул он Доценту бутылку.
 – Что это? – изумился Доцент и захихикал, как барышня, нервно и манерно, – ты посмотри, Пафнутьич...
 – А что, – засопел Генерал, – классный портвейн, марочный, таврический. Тебе бы, Доцент, только гамно жрать, да побольше...
 – Таврический! Глаз тебе набить, тоже станешь Таврический. И почем?
 – Четыре восемьдесят.
 – А так, чтоб взять?
 – Ну, пять шестьдесят, – покраснел Генерал.
 – Это вино надо пить на «Вы», – заметил Фейхтвангер. – И уж точно не из горла.
 – А вон стакан идет, – буднично кивнул Доцент, – рояль в кустах.
В дальнем углу пляжа карабкалась через скалы женщина с черной дерматиновой сумкой. Перебравшись, она пошла быстро, чтобы, не теряя времени, миновать пустую эту бухточку и оказаться на санаторном пляже. Наткнувшись на отдыхающих, женщина автоматически включилась, как сирена:
 – Пшенка, горячая пшенка, рачки, семечки... Что, миленькие?
Генерал попросил пшенки, женщина ласково натирала початок крупной солью, приговаривала что- то нежное...
 – А рачки чего не берете? – спросила она, – такие свежие, как майская роза, такие жирные...
 – Покажи.
Женщина порылась в сумке и вытащила стограммовый граненый стаканчик с креветками. Сверху накинула еще две штуки – с походом.
 – А чего они такие бледные, – поинтересовался Доцент, – они, что, прямо с Ленинграда?
 – Ой, что вы такое говорите, – возмутилась женщина, – чисто с Санжейки, муж ходил на баркасе...
 – Ладно гнать, – улыбнулся Доцент, – и почем?
 – Двадцать копеек стаканчик, чтобы вы были здоровы...
 – А на Привозе, значит, восемьдесят – за литровую банку.
 – Взял разгон, – рассмеялась женщина, – а рубчик не хочешь?
 – Давно, значит, не был, – кивнул Доцент, – значит, десять стопок – два рубля.
 – Чистая прибыль – сто процентов, – подытожил Фейхтвангер, – правильно. Считайте, что сами поймали, только на Привозе.
 – Что вы говорите, – азартно возразила женщина, – где вы видите чисто? А соль? А газ? А на трамвай! А рано вставать!
 – Сдаюсь, – засмеялся Доцент.
Генерал высыпал креветок на край жести, соскреб со стенки стакана оранжевый усик.
 –  ак вас зовут?
 – Ой, какая разница, можно Мила.
 – Давайте, Мила, выпьем на «Вы».
 – Такие солидные мужчины, – покачала головой Мила, – ну, давайте... А вино хорошее, – одобрила она, утирая губы. – А там, наверное, – она кивнула на санаторный пляж, – пьют не такое.
 – Такое, такое, – посмотрел на Генерала Доцент.
 – Ну, допивайте, – вздохнула Мила, – мне стакан нужен.
 – Ради Бога, берите, – Фейхтвангер вытряхнул капли, – теперь мы так допьем.
 – Мила, у меня к тебе просьба, – серьезно сказал Доцент, – ты ведь сейчас туда?
 – Ну?
 – Так бери с них по тридцать копеек.
 – А по сорок не хочешь, – засмеялась Мила, – они у меня ручные.
 – Наш человек, – одобрил Фейхтвангер. Мила раскланялась и побрела к пролому.
 – Слышь, Генерал, – задумчиво сказал Доцент, – операция намечается.
Генерал расслабленно и важно, покачивая плечами, прошелся по белому шелковому песку. Народу было немного – по одному, по двое, вдалеке жестикулировала небольшая компания. В мокром песке прибоя изредка торчали зарытые бутылки – одна, считал Генерал, сразу три, банка компота, еще одна, еще... Надо бы ближе к пирсу... Есть! Она была косо зарыта по плечи, белая пластиковая головка призывно светилась. Генерал посидел перед ней на песке, неторопливо искупался, вернулся на будто уже привычное место, полежал мечтательно, незаметно озираясь, встал, рванул бутылку, плюхнулся в воду и поплыл на боку, оглядываясь после каждого вдоха. У оконечности пирса, держась за ржавую стойку, методично разводил ногами Доцент.
 – Ну, – разжал он посиневшие губы, – замерз как цуцик.
 – Держи.
Неторопливо, брассом, Генерал поплыл обратно. На берегу было все спокойно. Медленно и бессмысленно шевелились редкие пляжники. Генерал вдруг задохнулся, как от морозного воздуха. Давно, очень давно он не чувствовал себя таким свободным и чистым.
Из переодевалки вышел чемпион мира по шахматам. Генерал поздоровался. Чемпион застенчиво ответил. Генерал неожиданно подошел к нему вплотную, похлопал по животу и, ликуя, произнес:
 – Слышь, Толян, ну и пузень ты себе надумал! – и вприпрыжку, размахивая руками, нырнул в пролом.
Безымянное вино – размокшая этикетка, вероятно, осталась в песке – оказалось жидким и кислым, – алиготе, а то и вовсе ркацители, но пили его весело, «за нашу победу». Генерал рассказывал об опасностях, подстерегавших его, о каком-то пыхатом дядьке, глядящем с подозрением исподлобья, о презрительном взгляде симпатичной дамочки. Фейхтвангер мелко подпрыгивал на месте без трусов, объясняя, что нормальные люди увеличивают градус, но в убавлении его есть нечто такое... Никто, впрочем, не опьянел, да и с чего...
 – Вижу цель, – сказал Генерал, и прозрачная бутылка плашмя шлепнулась в посиневшее, слегка вечереющее море.
 – Прекратите немедленно! – к ним торопливо приближался, оскальзываясь на гальке бежевыми штиблетами, аккуратный свежестриженный блондин в кремовых брючках и голубой «бобочке» с погончиками. – Как вам только не стыдно, взрослые люди! Здесь граждане отдыхают и ходят дети, а вы вон стекол понабивали! Так вот почему позавчера...
«Он из санатория, это точно, – размышлял Фейхтвангер, – а вот кем он там? Маленький начальник. Зав. столовой? А может, врач? Нет, врачи, как известно, циники, при чем тут дети. Шеф-повар? Но повара тоже циники, только проще и душевней. Скорее всего, представитель какой-нибудь, мало ли, и кроме того, конечно, стукач».
Вычислив Представителя, Фейхтвангер отряхнул руки, вытер их о бедра и сел под стеночкой, наблюдая.
Доцент между тем вдохновенно читал Представителю лекцию о подводных течениях на шельфе, об абразивных свойствах песка, об осенних штормах и весенних накатах, о том, что под бутылкой глубина колеблется на отметке от восьми до двенадцати, – так что, когда года через два прибой выбросит эти осколки, ваши дети сильно обрадуются, потому что стеклышки будут округлые, матовые, сахарные...
 – Не сметь изгаляться! – с новой силой завизжал заслушавшийся было Представитель, – всякая шпана будет мне тут мораль читать! Все! Очищаем этот берег от нежелательного элемента... и пидарасов!
Генерал, не совсем понимая, что происходит, неприязненно смотрел на глубокие ухоженные тени вокруг крыльев носа и под нижними веками Представителя, на показательные ушки. Слова «шпана» и «элемент», и упоминание о «пидарасах» пробудили его. Генерал неожиданно зарыдал, вернее, взрыднул. Справившись, он выдохнул и ударил Представителя кулаком в лоб. Тот сел на камни, сидя же попятился, вскочил и побежал, не оглядываясь, в дырку. Доцент провел рукой по бритой голове:
 – Пацаны, линять надо потихоньку. Мало ли...
 – Я посижу еще, – кротко сказал Фейхтвангер, – только трусы надену.
Генерал с разбегу бросился в море и поплыл по-деревенски, саженками. Доцент поднял велосипед, лежащий под стенкой, аккуратно положил на багажник тапочки, тренировочные штаны и футболку и побрел вдоль воды – тощий, мускулистый, в послевоенных плавках со шнурком сбоку, похожий на изгнанного из рая натурщика.
Фейхтвангер проводил его недолгим взглядом, снял с головы колпак и стал читать газетные заголовки.
Генерал вздохнул, снял газету с одежды, но читать не стал, а встряхнул за плечи рубашку цвета хаки с полевыми погонами генерал-майора. Ловко надел ее и пробормотал, будто извиняясь:
 – Вот, племянника хотели нагнать из Политеха, пришлось пойти отмазывать.
 – И отмазали?
 – А куда они денутся! – повысил голос Генерал, притопывая ногой в коричневом мокасине.
Он поднимался по крутой тропинке, и лампасы его невыносимо горели среди жухлых августовских трав.
Фейхтвангер прислонился к стенке и прикрыл глаза. Некоторое время багровели во мраке лампасы, затем растворились бесследно, шуршал в гальке прибой, лопались пузыри пены, вскрикнула чайка, пролетел клочок тихого разговора и женского смеха, зашевелился запах полыни, не горький, а скорее пыльный.